Марку помогал высвободиться из этих пут своего рода аскетизм, которым он карал себя, себя и свою касту, за всё низменное, что им свойственно; этой карой было суровое служение классу пролетариата и приятие тех способов борьбы, которых это служение требовало. Он уже износил до дыр старое одеяние разрушительного и бесплодного индивидуализма. Он видел, он воочию убеждался, что в руках его товарищей интеллигентов некогда дорогие ему идеи — свобода духа, непротивление — проституировались. Все и всяческие идеологи буржуазии, будь то крупные или мелкие, прибегали к услугам этих идей; эти идеи стали публичными девками и по дешёвке продавали всем наслаждение благородной и уютной игры в мысль, причём без всякого риска. Тут было всякого жита по лопате: объективизм, идеализм, эстетизм, честь, жалость, уважение, добродетель, индивидуально свободная совесть, человечность… Они прошли через столько постелей, что без труда укладывались в любую форму: они годились для любого ума. С их помощью друзья Марка избегали тягостного соприкосновения с действительностью, с её шершавыми руками, руками грязными или окровавленными. Они пользовались своими идеями, своими постельными девками, чтобы улизнуть от ответственности и от опасностей социального действия. У лучших из них это было не только следствием малодушия, не только страхом перед кровью, а в первую очередь тайным страданием ущемлённой гордости: они хотели бы, на худой конец, посвятить себя делу народному, но при условии не поступиться ни на йоту своим почётным местом, оставаться и впредь той же привилегированной верхушкой, которая ведёт за собой неотёсанные массы, профессорами, вещающими ex cathedra[282]. Прикрываясь фикцией демократии, они не желали признавать, хоть и умалчивали об этом, продерзостного равенства каких-то пролетариев, которые соглашались принять их, но только на началах равенства. Если сила событий вынудила бы их сотрудничать с массами, как то произошло в Советском Союзе, они, конечно, устраивали бы заговоры, — кто настоящие, кто умозрительные, стремясь установить олигархию специалистов, будь то в области материальной или духовной. Большинство из них было пролетарского происхождения или выходцы из мелкобуржуазной среды, однако это не мешало им покровительственно взирать на тех, кто был в их глазах младшим братом. Во все эпохи как раз те, что сами вышли из народа и поднялись над ним благодаря своей природной гибкости или крепким кулакам, смотрят на него особенно свысока, особенно жёстки в обращении с ним. Во времена старого режима управляющие всегда были сторожевыми псами родовитой знати. В наши дни их роль при буржуазии выполняет интеллигенция и специалисты. Марк видел их насквозь, он без труда читал их скрытые мысли, потому что у него самого таились такие же мысли; ему приходилось от них избавляться. Поэтому-то он с такой страстью шёл на них войной; они были им самим, одним из его «я», и теперь он сражался против этого отвергнутого «я».
В одну такую лихорадочную ночь битвы с самим собой, в ту ночь, которая становится для человека как бы его личным Четвёртым августа[283], когда человек отрешается от всех привилегий, Марк освободился от индивидуальной свободы, дабы безоговорочно служить коллективному действию масс, стремящихся обновить социальный порядок. Но он не понимал достаточно ясно, какое же место он сам отводил себе в этой битве. Он запнулся об идею насилия. Принимал идею жертвы — не больше. В силу того же страстного протеста против собственных инстинктов, который заставлял его сурово укрощать свой индивидуализм, он рассудком отказался принять насилие, хотя по складу своей натуры был больше чем склонен к насилию. Он знал по личному опыту, что стоит только начать, и оно захлестнёт его с головой. И он не без основания полагал, что так обстоит дело и для большинства людей. Насилие — слишком уж крепкий для них напиток. Достаточно одного стакана, чтобы потерять власть над своим разумом. Между тем Европа не могла обойтись без насилия. За многие века она чересчур привыкла к этому алкоголю. И как спасти её, что делать? Словами тут не поможешь. Тут нужен действенный пример. Жертва. Но жертва, сообразующаяся с боевой дисциплиной.
