При переплётной мастерской своего бывшего патрона и с его помощью Марк открыл небольшую типографию, где периодически печатались брошюры, будившие мысль и призывавшие к социальным битвам, переводы Маркса, Ленина, мастеров интернационального действия, сборники документов, а также воззвания и памфлеты собственного сочинения Марка. Конечно, Ася была его переводчицей с русского и немецкого, а иногда итальянские и английские тексты переводила Аннета. Но работала она без особого пыла; если ей попадались труды по экономике или по социальным вопросам, перевод затягивался до бесконечности; она старалась потихоньку улизнуть куда-нибудь с крошкой Ваней, которого она не отдала матери, даже когда та вернулась; и по мере того как приближался закат, она снова начинала жить мечтой; случалось, её заставали врасплох — открыв книгу или тетрадь, она смотрела на строчки отсутствующим взглядом, словно зазевавшаяся школьница, мысли её блуждали где-то, неизвестно где, приходилось её окликать.
— Ах ты, соня! Хорошо же ты стережёшь наш луг!..
Ася с удовольствием тормошила Аннету. И Аннете нравилось, что её тормошат. Она возвращалась, правда не спеша, на свой луг. А откуда она возвращалась, не говорила никому, хотя Ася поддразнивала её, стараясь дознаться. Аннету забавляли энергичные прыжки двух её жеребят. И она не старалась усмирить их.
Она открыла им иные поля. Давний либерализм и воспоминания о Румынии и Италии делали её особенно настороженной к бесчинствам фашизма в латинских странах. Там у неё повсюду сохранились друзья, и с её помощью книжное издательство Марка стало одним из очагов итальянских эмигрантов-антифашистов. За ними хлынула и клиентура, не так богатая деньгами, как неистощимая на споры. Не легко было добиться, чтоб они сговорились с коммунистами. Даже в своей собственной среде они никак не могли прийти к соглашению. Вся их энергия уходила на то, чтобы построить заново здание демократии, которое подорвала мировая война и по которому разом били из пушек революция и контрреволюция. Они оказались вдвойне изгнанниками — вне родной земли и вне эпохи. Аннета понимала их, хотя сама отреклась от многого, что было верой и любовью её поколения, от идеалов своей юности, которые старились вместе с ней и уступали своё место (таков уж закон жизни) идеалам юности, пришедшей на смену, — понимала их и взяла на себя роль посредницы между этими двумя эпохами свободы, стараясь внушить одним — уважение к гаснущему величию старого, буржуазного идеализма, родившегося на развалинах Бастилии, другим — уважение к идее обновления мира силой героического материализма пролетарской революции. Она была не из тех, кого смущают школьные формулы. Материализм, идеализм — да пусть огонь жизни называет себя как ему угодно! Лишь бы он пылал.
