Таким образом, Марк продолжал продавать и выпускать книги и пропагандистские брошюры — антифашистские, антиимпериалистические, просоветские и т. д., не решаясь сам занять определённой позиции по отношению к этим различным борющимся силам, но зато пытался стать связующим звеном между этими армиями и повести их (мечта! утопия!) единым фронтом против мощных сил реакции. Само собой разумеется, успеха он не добился; если единство и было достигнуто между отрядами непротивленцев и сопротивляющихся, между либералами и крайними, то объяснялось это тем, что по приказу свыше всех их в равной степени старались удушить под мантией молчания. Ни одна газета и словом не упоминала о них, и ни в одном книжном киоске нельзя было обнаружить их изданий. Тем не менее их читали и распространяли из-под полы. Суровый и пламенный талант Марка, окрепший в борьбе и муках, в сочетании с бичующим юмором Аси, которая не подписывалась под статьями, но умела сплести свою мысль с мыслью мужа, в скором времени завоевал независимых читателей, а те сами постепенно сделали рекламу Марку. И рекламу самую лучшую. Она загорается вопреки всем препятствиям, подобно тем сигнальным кострам, которые раскладывали в старину на вершине холма. От сигнальных огней зажигались светильники в самых отдалённых и самых различных краях. Потоком хлынули письма с добровольной подпиской. Аннета радовалась, видя, как расширяется круг деятельности её сына, но не желала видеть, к чему могла эта деятельность привести. Меж тем она знала, как велика опасность. И, конечно, не хотела, чтобы её сын подвергался опасности. Но и не хотела, чтобы он уклонялся. Не завтра же, в самом деле, возникнет опасность для тех, кто действует, — тешила она себя надеждой…
И, кроме того, в ней уживались, как в каждой сильной натуре, воля и фатализм («Моя воля — это то, что должно быть; то, что должно быть, будет»). Нас уносит течением реки. Нам остаётся одно — держать руль лодки. Руль, лодка и поток — это я. Да будет воля реки!
Пока что опасность была далеко. Деятельность Марка казалась ещё безобидной той стране, где он жил. Деятельность эта носила слишком общий и благородный характер, вполне приемлемый для демократического государства с его лицемерием. Первой заботой Марка и его группы было тогда защищать права угнетённых, права изгнанников со всех концов Европы, стать самому или создать вокруг себя бастион свободы против всеобщей реакции. Франция благодаря победе, которая обеспечивала ей ещё на несколько лет экономическое преимущество перед остальным континентом, задыхающимся в атмосфере нищеты и лихорадки, могла позволить себе дешёвую роскошь идеологической свободы. Больше того, наличие оппозиции даже обеляло в глазах Европы политику империалистического капитализма, служило для его манёвров ширмой, за которой уютно пригрелась двусмысленная демократия, — та пыжилась от благородных принципов, сама же под рукой содержала фашизм в Югославии, в Польше и на Балканах, а на французской земле подкармливала наёмных вояк-белогвардейцев. Марк и его друзья стали обременительными лишь тогда, когда обрушились на эту ложь. Но пока что их выходки старались замять. В рядах ревнителей порядка было достаточно усердных сторожевых псов официального иезуитства, которые, не щадя живота, защищали эту ложь от нападок юношески непримиримых и непочтительных сынов Франции: так поддерживался в рядах оппозиции спасительный раздор. Горстка неукротимых была слишком малочисленна и невлиятельна, чтобы вселять беспокойство. Преследовать их значило привлечь к ним внимание. Поэтому их терпели, держа в то же время под наблюдением.
Но пересекающиеся пути человеческих судеб столкнули Марка с другими людьми; многие из них были богаче опытом, пользовались авторитетом; поддерживая Марка, они сами становились сильнее благодаря его поддержке.
Как раз в эти дни в жизнь Аннеты — а через неё и в жизнь Марка — вошла старая дружба, которая казалась давно забытой, умершей, но которая за годы разлуки окрепла, очистилась от всего наносного: дружба Жюльена Дави, бывшего жениха прежней тридцатилетней Аннеты.
