Марк, как и Аннета, чувствовал слабость к этим fuorusciti[284]: их трагический удел, удел людей вне эпохи, был ему втайне близок, хотя он сам усилием целеустремлённой воли избег их участи. Он становился их поборником. Ася считала, что её милый Дон Кихот сражается за безнадёжное дело. Но она положила себе за правило не препятствовать своему рыцарю скакать куда угодно на чахлом Россинанте, и ей по душе были, хотя она и посмеивалась про себя, его долговязые ноги и удары его копья. Как раз благодаря этим ударам Марк заслужил признательность изгнанников и честь, от которой он охотно бы отказался, — на него обратили свои взоры фашистские агенты во Франции. Маленькая безлюдная улица, где помещалась типография, вдруг превратилась в оживлённую магистраль, по ней прогуливались некии неопределённого вида личности, с преувеличенным интересом разглядывавшие жалкие витрины местных лавчонок; книжный магазин удостаивали своим посещением новые клиенты, которые бесконечно долго перебирали книги, прежде чем решались сделать покупку; и даже на дом к Марку являлись итальянцы — почитатели его творчества, которые перемежали выражения самой трогательной благодарности такими неистовыми тирадами против фашизма, что Ася, стоя в коридоре и охраняя своего взрослого ребёнка, так и настораживалась. Марк был уж слишком доверчив, приходилось напоминать ему, что в политической борьбе, не приступивши ещё к действию, полезнее слушать, чем говорить… Мухи, мухи! В те дни они кишели по всей Европе. Особенно назойливыми оказались агенты итальянской ОВРА[285]. Колонии итальянских антифашистов в Париже постоянно приходилось быть начеку, дабы защитить себя от их покушений; это была, пожалуй, самая главная её забота, ибо в один прекрасный день люди, издавна пользовавшиеся заслуженной репутацией вполне порядочных, вдруг обнаруживали своё подлое нутро; даже друзья, казавшиеся такими надёжными, признавались — увы, со слишком большим запозданием! — что они были, выражаясь охотничьим языком, загонщиками для тайной фашистской полиции, подстерегали жертвы и заманивали их в сети. Яркое свидетельство того, как после войны во всей этой прогнившей среде вырос аппетит к наживе и подлости, особенно среди выбитой из колеи молодёжи. Ася обладала верным, почти никогда её не обманывавшим чутьём; и не раз ей случалось подпалить крылышки одной из таких зловредных мух, которые старались пробиться к Марку; достаточно было одного взгляда, слова, произнесённого особым тоном, и муха исчезала, не рискуя появляться вновь. Но достаточно было Асе отлучиться на час, и Марк уступал, особенно когда взывали к его гордости или жалости; с одинаковой лёгкостью дарил он людям свой кошелёк и своё доверие.
Коммунистический лагерь также не мог чувствовать себя в полной безопасности. Война научила правителей использовать постыдные пороки, таившиеся в утробе множества «честных людей», «honnest Iago»[286], для которых высшее наслаждение вскармливать свои пороки, ещё лучше — кормиться за их счёт. Их скрытая от них самих склонность предавать, шпионить, доносить усиленно поощрялась. Следуя по пути, проложенному старой царской святой Русью и великим мастером по части политического вероломства — Интеллидженс сервис, этой опорой Британской империи, лидеры французской демократии считали теперь агентов-провокаторов необходимейшей частью правительственной машины; с достойным зависти бесстрастием они засылали своих шпиков во все оппозиционные лагери — и в левый и в правый, и в лагерь Революции и в лагерь роялистов. За пятнадцать лет аппарат политической полиции чудовищно разросся. По примеру Интеллидженс сервис полиция стремилась стать государством в государстве. Уже нетрудно было представить себе, как в ближайшем будущем премьер-министру придётся быть одновременно и премьер-шпиком государства (на худой конец — просто помощником Кьяппа[287]). Свободе оставался всего час жизни, а там ей свернут шею. Так воспользуемся же, по примеру Марка, этим часом.
Марк, не прекращавший своих нападок, не раз рисковал попасть в участок и отведать там полицейских кулаков, он не избег даже покушения — как-то ночью, когда он возвращался домой, на него из-за угла напала кучка профессиональных хулиганов. Но они не учли Асиного револьвера: выстрел опередил их, и раненый предпочёл сохранить инкогнито. А затем, к удивлению ничего не подозревавших Марка и Аннеты, на сцене появилась Сильвия.
