Аннета прихворнула и не выходила из дому. После воспаления лёгких, наследия странствий по румынским болотам, которое по видимости прошло бесследно, каждую зиму у неё начинался скрытый и внешне самый обычный грипп, постепенно подтачивавший её крепкий организм. Болезнь пока ещё давала себя знать лишь безобидными приступами, которые удерживали Аннету дома недели на две. В течение этих дней вынужденного безделья, когда у неё вдруг оказывалось время читать, думать, бродить по тропкам прошлого, Аннета внезапно натолкнулась на спутника умерших лет, державшегося, как и она, особняком. Вообще-то она старалась избегать прежних дорог: уж слишком много клочков её руна — любовь, сожаление, раскаяние, мечты, муки — осталось на колючем придорожном кустарнике. Зачем их искать? Они — словно пушистые семена одуванчика, которые летают в воздухе и цепляются за платье так, что никак от них не очистишься. У нас, слава богу, достаточно и сегодняшней, ежедневной пыли, и с ней-то не оберёшься возни! Недоставало ещё собирать пыль минувшего! Довлеет дневи злоба его!
Но когда машина, наткнувшись на нежданное препятствие, останавливается, ум продолжает кружиться точно белка в колесе и, как правило, отстаёт. Аннета вдруг очутилась лицом к лицу с прежней Аннетой и с её прежним возлюбленным, с её Тезеем, бросившим Ариадну, — с Жюльеном Дави.
Не впервые за эти двадцать лет она встречала его имя. Хотя у неё не хватало досуга для чтения научных трудов (а когда сделаешь хоть небольшой перерыв, попробуй догони потом, не запыхавшись, уходящую вперёд науку), она временами обнаруживала его имя в журнале или в книгах. И всякий раз Аннету словно что-то ударяло в сердце, первым её движением было отвести глаза в сторону: «Ничего не заметила!..» Но в последующие дни сами ноги приводили её к витрине книжного магазина, и тут её взгляд, казалось бы такой равнодушный, замечал всё. Затем она уходила. И уносила в своей памяти титульный лист книги. И титулы автора. Он профессор Коллеж де Франс. Он хорошо поработал… Сердце её сжималось, но она радовалась. Ей было бы горько обгонять тех, кого она любила. А Жюльен ушёл вперёд.
Но куда? Аннета и не пыталась узнать. Говорить о нём с другими? Нет, нет! Она предполагала, что он идёт прежним путём, следуя советам своей семьи, которая блюла дух католичества и верность традициям. В годы войны Аннета была слишком захвачена своей собственной деятельностью и своими собственными страстями, чтобы различить доносившийся из Парижа приглушённый голос Жюльена. И Жюльен не был бы Жюльеном, если бы заботился о том, глушат его голос или нет. Слишком он был гордый человек, чтобы состязаться с целым воющим хором. Он говорил не для других. Он говорил для себя.
По чистейшей случайности до Аннеты долетели обрывки его мыслей, и то с большим запозданием. Тогда она ещё работала у Тимона. В этот день она выстукивала на машинке какую-то статью. Дверь кабинета была открыта, и Тимон, то и дело прерывая диктовку, беседовал с многочисленными посетителями. Вдруг среди этого гула прозвучало имя Жюльена Дави. Аннета навострила уши. От её слуха не ускользнуло ничего из того, что сказал её патрон об этом «пораженце», об этом «проклятом репетиторишке» из их опруссаченного Коллеж де Франс, который «сейчас как раз меняет берлинскую лазурь на кремлёвский кармин».
— Не беспокойтесь, я ему дам пинка в зад!
Не отнимая пальцев от клавиатуры, Аннета спросила:
— А что он такого сделал?
Продиктовав несколько строк, Тимон остановился и спросил:
— А тебе-то что?
Аннета ответила:
— Я его знаю и уважаю его.
Собеседник Тимона ждал, что этот грубиян сейчас обрушится на дерзкую секретаршу, осмелившуюся высказать своё суждение. Но ведь известно, какую власть имела машинистка над своим тираном. Ударом кулака Тимон расплющил сигару, лежавшую на письменном столе, он чуть не задохнулся:
— Ах, ты его знаешь? Ах, ты его уважаешь? Эту сволочь!
Он с каким-то хрюканьем проглотил дым и добавил:
— Впрочем, я тоже…
Но тут же поправился:
— Тем не менее шкуру с него я спущу!
Аннета снова повторила свой вопрос:
— А что он сделал?
— Раз ты его знаешь, чего же ты спрашиваешь?
Аннета в сдержанных выражениях пояснила, что она его знала, но уже давно потеряла из виду. Тимон тотчас всё понял. Она ощутила на себе его насмешливый взгляд, шаривший в глубинах её души. Но Тимон не стал развивать эту тему; со своей обычной грубостью, однако без оскорбительных словечек он кратко рассказал ей, что этот «тип» Дави играл во время войны весьма неуместную роль пацифиста и европейца с большой буквы, а после заключения мира (ничего не поделаешь, такая уж у него порочная натура) перешёл на противоположное амплуа, на роль адвоката «людей с ножом в зубах» и поборника «Антиевропы» (под этим термином Тимон подразумевал СССР). Свой рассказ он заключил вопросом:
— Теперь довольно? Ну, что скажешь?
— Скажу, что если он защищал две столь противоположные точки зрения, то, надо полагать, уж с одной-то из них вы должны быть согласны.
Тимон коротко засмеялся:
— Ты так думаешь?
Аннета с улыбкой ответила:
— Нет, не думаю.
