Она отлично знала, что Тимона не интересуют никакие точки зрения. Интересует выгода. И даже не сама выгода, а процесс игры, пусть даже проигрыш. Мнениями пускай тешатся эти дурни от идеализма, эти пешки, которых передвигает по доске посторонняя рука. Но в таком случае стоит ли бушевать против них? Нет, не скажите, это ведь тоже игра…
Не раз, оставшись наедине с Аннетой, Тимон возвращался к этой теме, и хотя действовал он без особой щепетильности, в его поддразниваниях никогда не звучала злоба, ему просто хотелось знать… И (удивительнейшее дело!) Аннета Ривьер, которая никому не открывала тайны, спящей в глубинах её души, не только преспокойно сносила вопросы этого разбойника, но и сама шла навстречу его любопытству. Без малейшего стеснения, с улыбкой на губах, не без лёгкой иронии рассказала она ему о своём злополучном романе. А он? Он не злоупотребил её доверием; правда, случалось, нет-нет да и подденет грубоватой шуткой, но просто так, словно даёт по-дружески тумака. А она сама первая посмеётся над собой. И всё-таки это слишком серьёзная тема, по крайней мере была такой прежде, нельзя касаться этого грязными руками. Тимон и не коснулся, хотя лапа у него была тяжёлая. И без всяких просьб со стороны Аннеты газета Тимона перестала нападать на Жюльена Дави: его имя просто обходили молчанием. Тимон только раз сказал Аннете:
— А твой-то болван хорош! Первый мастер опаздывать на поезд. Ну-ка, скажи, что нет!
Аннета не сказала «нет». А услышав из уст патрона, что Жюльен «мастер опаздывать», почувствовала себя даже чуточку отомщённой… Стало быть, ей нужна месть? Как, неужели после пятнадцати лет полного забвения, забвения, на которое наслоилось столько других страстей, всё же остался след, и след жгучий?.. Разве женщина когда-нибудь забудет рану, нанесённую её сердцу или её гордыне?
Но Аннета не требовала иной мести. И этой было вполне достаточно. Пусть бы Жюльену хоть раз пришло в голову то, что сказал сейчас Тимон!.. Хоть два-три раза за всю его жизнь… Больше не надо! Она вовсе не хочет, чтобы это сожаление шипом впивалось ему в ноги… К тому же она-то сама ведь не стеснялась находить сомнительные замены.
«Да и он сам, бедный мой Жюльен, был для меня, вероятно, тоже заменой того, кого ищешь всю жизнь и никогда не находишь… Слава богу, что каждый из нас пошёл своей дорогой, так оно лучше!»
Всё-таки Аннете приятно было сознавать, что путь Жюльена отклонился не так уж далеко от её собственного пути.
Утешение, впрочем, чисто платоническое! Аннета ничего не предприняла, чтобы увидеть Жюльена Дави. Ничего, чтобы получше узнать, каким же путём он шёл. Только во время последней болезни и вынужденного досуга она впервые познакомилась с его писаниями. Может быть, тут повинна была и небольшая лихорадка, благоприятствующая подобному возврату мыслей.
С наигранно холодным любопытством она попросила свою молодую невестку достать ей сначала одну книгу Жюльена, потом вторую, а потом ещё и ещё («Лежишь в постели, умей скучать»)… теперь она проводила уже целые дни в блаженном смятении чувств. Не раз Ася, заметив зевоту и затуманенный сном взгляд свекрови, уговаривала её:
— Да ты спи! Лучше уж спи!..
Аннета послушно закрывала глаза, оберегая своё счастье.
Что же так волновало, так радовало её в этих книгах, в этих научных и исторических трудах, в которых для всех прочих отражались лишь бескорыстные поиски ума, размышляющего над законами объективной реальности? Прежде всего она видела в них бесстрашие духа, так непохожее на ту прежнюю, знакомую ей, робкую и колеблющуюся мысль. «Непохожее?» Похожее! Да ещё как! Она, одна она прозрела в Жюльене под внешними колебаниями подавленные порывы мысли, стремящейся к героической истине; она сама согрела их, высидела, как наседка, под своими собственными крыльями. И теперь узнавала своих питомцев. Своих цыплят, его цыплят. Они пробили носиком скорлупу. Настоящий Жюльен!
«Мой Жюльен!.. Так вот он каков! Он вышел на свет!.. А из какого чрева? Из моего, из моего собственного! Я выносила его, он моё порождение. Он сын моей любви и моей муки. Узнаю его. Узнаю себя…»
Да и как было не узнать? Это был её голос, её слова. Она даже помнила, когда их ему говорила… И через пятнадцать лет он повторил их!.. Чаще всего это были даже не слова, а то, что меньше слов, но и бесконечно больше: звук её живого голоса; то, что он говорил, было его, но произносил он это её устами. Её губы сохранили вкус этих слов…
И целыми днями, неподвижно лёжа с закрытыми глазами в постели, она растворялась в благодарной радости.
«Жюльен, милый!..»
А вдруг ко всем этим мыслям примешалась гордыня и избыток её привёл к иллюзиям? Иллюзии? Нет, нет, она чувствовала, что нет! Знала это только она. Но знала твёрдо. Её нельзя обмануть… А гордость, что ж, гордость есть, разве она отрицает? Есть. Чуточку… Не много ли?
