«Возможно, и больше, чем я полагаю. Правильно, она, эта гордость, есть, она во всех моих поступках, в глубине их, даже когда я считаю, что совлекла с себя всё личное, когда стремлюсь к этому, когда думаю: „Теперь я окончательно умерла для себя самой“… Но я не умерла. Смотрите-ка, тётушка Аннета жива!.. Да ещё как! Как она требует своё добро!.. Своего Жюльена!.. И подумать только, он мой уже целых десять лет, а я и не знала».
Ибо хотя он вырос, он всё равно её. Она и не помышляла сравняться с ним. Она понимала, как далеко мысль Жюльена обогнала её. Она следовала за ним издали, до какого-то поворота. И не скрывала от себя, что дальше пойти не в силах. Слишком много понадобилось бы времени, чтобы наверстать то расстояние, на которое наука и он опередили её за эти пятнадцать лет. Но даже и в этом её гордость находила себе пищу… Он ушёл вперёд, он стал таким большим, её маленький!
И она пыталась представить себе, как бы сложилась их совместная жизнь. Думала об этом часами, не шевелясь, забившись в ямку постели. Её охватывала нежность, грусть, веселье. В мечтах она перекраивала и так и этак свою жизнь.
Довольно спать! Она выздоровела. «Жизнь — есть сон». Что ж, возможно, и так!.. Но только жизнь такой сон, где хлеб не валится с неба, а надо его заработать… Она вскочила с кровати. За дело!
«А с тобой, мой маленький Жюльен, мы увидимся вновь, когда опять найдётся досуг. Пусть это будет не завтра…»
Она перестала о нём думать. Но Марк заметил:
— Как ты помолодела!
Аннета рассмеялась:
— Такие, как мы, только во время болезни и отдыхают…
Жюльен, тот никогда не отдыхал. Он был из той породы людей, что просто не умеют отдыхать… Он не мог жить не работая. Для того, чтобы жить, ему вовсе не обязательно было работать. Но работой он созидал жизнь мысли. И эта непрерывная работа мысли закрывала дверь всем остальным мыслям. Но закрывала плохо. Створки двери отходили и пропускали свежий ветер. Жюльен никогда не жил в тепле.
Но теперь он уже не сидит, неподвижный и зябкий, у старого очага в квартале Сен-Сюльпис, как в те времена, когда Аннета его знала. Он вышел из дома прошлого. Совлёк с себя и бросил там тяжёлые одеяния буржуазных предрассудков. Читая его книги, Аннета поняла это.
Немало героизма потребовалось ему, этому мелкому французскому буржуа, робкому и совестливому, ещё не вышедшему из-под опеки властной матери, скованному по рукам и ногам устарелой одеждой вековых навыков мысли и обычаев, отпрыску благомыслящего консервативного и религиозного семейства, чтобы на сороковом году жизни осмелиться заглянуть в глубины своей души и постепенно, не вступая в сделки с рассудком, сбросить с себя всё, что раньше было символом веры, а теперь стало для него ложью. Тогда оказываешься нагим, ужасающе нагим, а как появиться перед теми, что долгие годы видели тебя в облачении лжи, которой они прикрывали и прикрывают свою оскорблённую стыдливость, — теми, что не желают замечать наготы мира и в страхе приклеивают к истине духа фиговый листок, словно к срамному месту.
Случай, особенно серьёзный для таких, как Жюльен, для человека, не принадлежащего к числу жалких расстриг, которые, порвав с чем-либо, требуют немедленной награды за свой героический акт, а сами преспокойно пристраиваются к соседней соперничающей лавчонке и обслуживают страсти антиклерикализма и «свободомыслия». Жюльен остался наг, один, на улице, не защищённый от злых ветров.
Это было не легко. Но этот робкий человек никогда не возвращался вспять.
Благодарение богу, он жил в семье, которая меньше всего интересовалась его битвами на поле мысли. (Огромное лишение не иметь у своего домашнего очага близкого человека, с которым можно обменяться мыслями; но так оно спокойнее: представьте, что поминутно у себя дома вы встречаете настороженный взгляд врагов вашей мысли!) Перед смертью мать женила Жюльена, найдя для него здоровую духом и телом девушку, идеал пустоты, конечно с хорошим приданым, миловидную и бесцветную, превосходную хозяйку, но отличавшуюся таким непроходимым отсутствием любознательности ко всему, что касалось области мысли, какое встречается редко даже у людей её породы: она никогда не открывала книг, — те книги, которые полагалось прочитать ей в школьные годы, как всякой благочестивой пансионерке, нагнали на неё такую скуку, что она считала чуть ли не одним из преимуществ брака возможность никогда не иметь дела с печатным словом. То, что муж с утра до ночи корпел над бумагами, её отнюдь не смущало. У мужчин свои дела, которые её никак не занимали. Она даже не особенно его любила… но и не ненавидела; ей не доставляло никакого неудовольствия — о большем тут не могло быть и речи — встречаться с ним ежедневно за столом и в постели; она была порядочной лакомкой, а он не переносил лакомств. Короче, она достаточно любила его, но (подобно нормандцам) любила не достаточно для того, чтобы интересоваться тем, что происходит в голове мужа. В круг её хозяйственных обязанностей не входила уборка этого шкафа.
