Так бы она и не узнала ничего о происшедшем в сорокалетнем Жюльене переломе, который вывел его из заколдованного круга самоуспокоенности и пассивности, приемлющей социальные и религиозные идеи так называемых «порядочных людей», если бы благонамеренные подруги и даже сам духовник не указали ей долг, лежащий на христианке и супруге, чей муж своим примером, своим скандальным поведением вводит в соблазн общество. Засим воспоследовало несколько набегов плачущей супруги на ниву супруга. В результате пострадал семейный мир без всякой пользы для дела морального обновления: милейшая Констанс, как и следовало ожидать, ничего не поняла в проступке мужа, и поэтому все её увещания не могли помочь беде. А Жюльен, при любом покушении на свободу его мысли, становился резок. И потому у него не хватило милосердия скрыть от Констанс, каким пышным цветом расцветает её глупость, когда дело касается столь высоких предметов. Впрочем, она и сама это поняла, но, как все дурочки, только ещё сильнее заупрямилась. Один бог знает, чем бы всё это кончилось, если бы священник, человек проницательный, не поспешил заткнуть рот своей духовной дщери, испугавшись, что незадачливая поборница святой веры неминуемо доведёт дело до публичного скандала. Выслушивая сквозь деревянную решётку исповедальни невнятные жалобы, прерываемые нервическим всхлипыванием и сморканием, пастырь постарался умерить беспорядочный поток речей, а главное — усердие своей прихожанки, неосторожно вырванной из царства благословенного бездумья. Требовалось водворить её туда обратно. Задача не из трудных, поскольку самой Констанс ужасно хотелось увериться в том, что господь бог не возложит на неё ответственности за пагубные заблуждения супруга, что, противореча заблудшему, чего доброго, лишь усугубишь его пороки, — и лучше всего возносить богу мольбы о спасении несчастного. Всё остальное в руце божьей. Под «остальным» подразумевалось: если богу угодно, пусть Жюльен горит в аду… или пусть не горит… Констанс искренне надеялась, что худого не случится. Но всё-таки, если случится… нет, она предпочитала об этом не думать. Довольно с неё своих собственных забот!..
Заметив, что жена ходит с видом жертвенной покорности, Жюльен почувствовал раскаяние и пожелал загладить свою вину, но когда он попытался объяснить ей свою мысль в самых простых выражениях, в каких учитель толкует урок семилетней девчушке, жена испуганно отмахнулась, что означало: «Нет! Нет! Слишком всё это утомительно!» Вдруг она, не дай бог, что-нибудь поймёт! Да это всё равно что при восхождении на ледник связать себя одной верёвкой с сумасшедшим, который к тому же не твёрдо держится на ногах! Покорно благодарю! Предпочитаю вообще себя не связывать… Бедный Жюльен!
А вслух она сказала, что слишком глупа для таких вещей (она была счастлива этим обстоятельством, более того, гордилась им… Недаром же говорится: «Блаженны нищие духом»). Бедный Жюльен! При мысли, что этот бедняга в одиночестве скользит над опасной бездной, она вдруг стала воплощённой кротостью, и с её благосклонной помощью муж стал отныне наслаждаться покоем, уютом, дарами кухни…
«Надо же, чтобы в этой жизни он получил хоть какое-то удовольствие».
Жюльен не заблуждался насчёт истинных причин этой кротости. Но так или иначе у семейного очага воцарился мир. Правда, огонь этого очага не особенно согревал. Но, плотнее закутавшись в плащ своей мысли и подняв воротник, Жюльен мог работать, не боясь сквозняков. Зачем требовать от судьбы большего, чем она может дать! Тем паче что он сам испортил свою жизнь, ибо он её испортил. В этом-то он был уверен. Столь тяжёлое неотвязное чувство не могло обманывать. Только не анализировать его. К чему? Особенно сейчас. Счастье пришло к нему. Он же сделал нечто худшее, чем просто упустил его, — он оттолкнул его своими руками. Он порвал с той, которая могла стать настоящей спутницей его жизни. Но напрасно он старался уйти от неё. В течение шестнадцати лет его внутренняя жизнь протекала вне (внутри!) его видимой жизни, семьи, дома, и эту внутреннюю жизнь направляла отсутствующая. Не так её облик, её лицо (это, конечно, тоже было; но наш учёный отличался близорукостью в сердечных делах, и облик Аннеты расплывался), не так образ живой Аннеты, как та пылающая борозда, которую она провела в самой сердцевине его сознания и тем изменила всю внутреннюю сущность Жюльена. С тех далёких дней 1905 года, с той поры, как прекратились их встречи, он не переставал ощущать её воздействие: сожаление, раскаяние неприметно сформировали его по тому духовному образцу, который отвечал её желаниям, или, вернее, отвечал тем желаниям, которые сам Жюльен приписывал ей.
