Таким образом, Жюльен был обязан Аннете высшим усилием своей жизни, благодаря ей расширился горизонт его раскрепощённого духа. Невидимое бродило превращало воду в вино, и в его мысль-домоседку проникли дерзкие семена со всей земли. Они всходили пока ещё медленно, но Жюльен уже давно ощутил в себе присутствие этих вольных пришельцев, гораздо раньше, чем это заподозрили все окружающие — семья, друзья, коллеги. Да он и не торопился выставлять что-либо для осмотра посторонних. Его первые труды этого периода, почти все посвящённые научным вопросам, хотя и свидетельствовали о наличии независимых взглядов, были строго ограничены профессиональными рамками. Осторожность? Уважение к своей среде, которую, как он знал, это неминуемо оскорбит? Или просто он не был рождён борцом? Остатки присущей ему застенчивости, привычка умалчивать о самом заветном? А может статься, то было чувство более таинственное — благоговейная сдержанность, побуждавшая хранить всё сокровенное, всё, что ценно, для себя и для воображаемого свидетеля своей внутренней жизни — для его полувыдуманной Аннеты.
Но, удивительное дело, он никогда не искал случая встретиться с невыдуманной Аннетой. Он даже боялся наводить о ней справки. Не очень-то похвальная черта! Из страха нарушить своё душевное равновесие он предпочитал не знать, нуждалась в нём Аннета или нет, и как часто нуждалась в трудную, а может быть, даже в грозную минуту. Таково уж слишком «чувствительное сердце», которое отворачивается от раздавленной собаки, потому что «ей больно» или «может быть больно», и под этим предлогом не пытается перевязать переломанную лапу. Видели мы таких чудаков! Но Жюльен с отвращением признавал за собой эти чудачества и чувствовал себя чудаком. Увы, нужно время, чтобы избавиться от закоренелых пороков. И, конечно, Жюльен не избавился от них окончательно. На дне сосуда навсегда осела ржавчина, и напрасно он ломал ногти, соскабливая её.
Но у каждого осаждается своя ржавчина, и у Аннеты в том числе. Главное, чтобы в душе непрерывно струилась свежая вода и не давала закупориваться протокам жизни. Святая вода, вода, вечно святая! Самое страшное для души — гниение стоячего пруда. Река вымывает ил. Она текла, его Ривьер, его река! Она вырвала его из оцепенения, из неподвижности, из чистилища духа, каковым является смирение, прозябание мириадов человеческих инфузорий. Она дала ему первый толчок и раскрыла перед ним жизнь с её страстями, её мукой и её пламенем в ночи.
Более того (как ни печально, но это так), в тех страданиях, которые он причинил Аннете, да, в самих этих страданиях, он обрёл искупление. Несправедливые страдания, которые мы причиняем любимому существу, могут стать откровением, обогащающим нашу душу, если мы только найдём в себе силу до конца осознать их. Поэтому-то Жюльен был обязан Аннете тем, что, пройдя через угрызения совести, он стал глубже понимать людей, стал острее чувствовать несправедливость, стремился, делая добро многим, возместить зло, причинённое одной. Аннета заплатила за него.
Жюльен принадлежал к старой французской буржуазии, у которой куча грязных пороков и загребущие руки, но которая возвела в религию необходимость платить долги и больше всего боится умереть, не успев расплатиться с кредиторами. Когда отпрыск такой буржуазии гуляет по полям, не для него поют птицы про любовь и весну! Он слышит только одну перепёлку, которая кричит:
«Плати долги! Плати долги!»
Жюльен заплатил.
Кто бы мог этому поверить? Да и знал ли об этом он сам? Именно в уплату этих долгов он во время войны очутился, помимо своей воли, в той социальной среде, которая внушала ему физическое и моральное отвращение.
Сначала он ушёл в себя, берёг себя, как бы затаил дыхание, накапливая силы для утверждения своей независимости, и всё это время незримая Аннета не отходила от него. Ей не было нужды говорить. Она шла вперёд. Он не пытался узнать, куда ведёт дорога. Была только одна дорога: та, по которой шагали рядом эти прекрасные ноги.
Мало-помалу в своих трудах он начал склоняться к истории и философии науки. И в двойном процессе действия, дополнявшегося противодействием, его дух освобождался от цепких лиан католицизма, связывавших его по рукам и ногам, и одновременно углублялся в чащу идей, которые уводили не только за рубежи религии, но также за рубежи науки и разума того времени. Экспедиция столь же рискованная, как и путешествие Васко да Гама, и тоже огибавшая свой мыс Бурь. Корабль вышел в открытое море, в море, где не было ни одной гавани: теперь ты игрушка ветра и морских течений; ты распрощался с землёй; отныне твоим отечеством становится гладь океана или его пучины.
