О, эти старцы, вплоть до смертного часа замурованные милой, но чересчур уж узкой грядой холмов, заменяющих им всю необъятность горизонта! Они могут ходить только по этой земле, только по этим могилам, где в течение пятнадцати столетий погребали их мертвецов! Если вы поколеблете их «отечество», это будет равносильно землетрясению: всякий, кто испытал подземные толчки, знает это чувство особого, невыразимого страха. Точка опоры, единственно надёжная точка опоры вдруг уходит из-под ног, и больше нет ничего. Жюльен, будучи сам сверхчувствительным сейсмографом, уловил предостерегающее ворчание земных недр и заранее ощутил смутную тревогу души, которая вот-вот лишится своей опоры. И он старательно отводил глаза. Он стоял неподвижно, молча; он не трогался с места и поостерёгся продерзостно коснуться последнего кумира. Но некоторые из тех, от кого он ушёл, особенно священники, привыкшие читать в душе человека, и в первую очередь его бывший исповедник, лукавый старик с огромным беззубым, как у Вольтера, ртом (только в глазах его не было вольтеровской иронии), пробирались в обиталище души с помощью хитрости или взлома; и с первой минуты, когда бунт ещё только нарождался, увидели, что мятежнику не хватит благоразумия сделать выбор между fas и nefas[289], что рано или поздно он посягнёт на великий фетиш, и, терпеливо скрестив руки в длинных рукавах рясы, они ждали, они подстерегали катастрофу. Менее проницательными оказались миряне, по мнению которых Жюльен был безвредным вольнодумцем, изменившим ризнице ради масонской ложи и завербовавшимся на службу консервативному, националистическому, буржуазному, светскому и обязательному для всех разуму; они открыли ему двери Коллеж де Франс, равно как и двери Академии моральных и политических наук в ожидании того знаменательного дня, когда его примут в своё лоно единственно признанные Бессмертные, — кое-кто из этих великих избирателей уже остановил на Дави свой выбор: старый учитель Жюльена, чьё по-детски трогательное восклицание мы привели выше, уверял, что через два-три года господина Дави непременно изберут, — для старика это стало делом чести. Неизвестно почему, старик Лависс питал к Жюльену слабость; он знал его маленьким лицеистом, затем студентом своего факультета и, не стараясь особенно проникнуть в его мысли, привязался к этому юноше, чей серьёзный и честный взгляд был для него приятным прибежищем во время лекции; с течением времени этот беглый обмен дружескими взглядами превратился в отцовскую привязанность с одной стороны, и молчаливую признательность — с другой. Старик видел в Жюльене своего духовного наследника. И Жюльен, преисполненный благодарности и уважения, как-то ни разу не задумался: чем же он ответит на ожидания своего наставника.
Когда разразилась война и когда интеллигенция (и в первых её рядах университетская профессура) завербовалась под знамёна отечества, старый служака официального разума, маршал университета вполне естественно препоручил своему любимцу ведущую роль в созданном им отряде нового вида Оружия: впервые в истории дух был милитаризован и направлен на заводы, производящие интеллектуальные боеприпасы и пушки. История, наука, красноречие — всё шло в дело. Лучше было бы оставить Жюльена в тени. Жюльен был бы только рад и воздержался бы от обсуждения принципов, под которыми старшие друзья и коллеги заставляли его подписываться. Но требовать от Жюльена, чтобы он играл роль контролёра, чтобы он приобщался к секретам военного производства! Какая неосторожность! Они поступали по-своему искренне. Славные люди были так преисполнены своих националистических страстей, так убеждены, что это и есть истина!.. А когда истина, казалось, противоречила им, они смело затыкали ей глотку или заставляли вещать то, что им угодно. Достаточно было слегка загнать ей шипы под ногти и связать по рукам и ногам (недаром же Сорбонна среди своих предков насчитывает людей искусства и науки, которые умели вести «допрос с пристрастием» пытая тех, у кого требовалось вырвать «истину»!). Жюльен не имел опыта в этом ремесле. Он прислушивался к голосу истины и не знал, что такое «допрос с пристрастием». Изучив немецкие тексты, он в простоте душевной изложил их так, как они звучали на самом деле. Но от Жюльена ждали не этого. Началась дискуссия; поскольку она привела к столкновению с явно противоположными выводами его коллег, противники Жюльена сплотились. Они высказывались недвусмысленно, резко и грубо. Если раздразнить интеллигента, коснувшись неосторожно его больного места, он доходит не до красного, а до белого каления (это же, как известно, высшая степень накала). Когда Жюльен услышал, как толкует факты один из его коллег, у него побелели губы, и, стукнув ладонью по столу, он воскликнул:
— Но ведь это фальсификация!
