Какой тут поднялся крик!.. А ведь тот, кому предназначалась пощёчина, был ещё сегодня утром любимым и уважаемым другом Жюльена, известным профессором, которого ценили не только за его солидные знания, но и за неподкупность. Жюльен тут же извинился, он сбивчиво стал излагать свои мысли, стараясь смягчить их. Но след пощёчины не удалось смыть; лицо оскорблённого позеленело, и в глазах его вдруг зажглась неутолимая ненависть. Никогда интеллигент не прощает собрату, который увидел то, что нежелательно видеть самому виновнику: ведь теперь, что бы он ни делал, он твёрдо знает — неприглядное существует. Жюльен, подавленный случившимся ещё больше, чем сам оскорблённый, повторял по дороге домой:
— Он ведь честный!
Жюльен знал это, готов был прозакладывать голову… Крупный учёный… Жизнь, чуждая малейшей корысти… И культ истины… Жюльен горько усмехнулся:
— Вот она, истина честных людей!
Для него всё это было равносильно крушению. В нём сказывалось пуританское воспитание. Самые убеждённые пуритане как раз и порывают чаще всего с религией. Пусть они воображают, что порывают с ней из-за любви к свободе, нет, они порывают из-за любви к чистоте, из чистой, не знающей компромиссов страсти к истине. Жюльен думал обнаружить истину у людей свободного разума. Но её и там не было… И, отшвырнув ту завесу уважения, которой он сам окутал этих «честных людей», Жюльен заглянул в корень вещей. В этот день он похоронил не одного друга. Но у него не хватило духа произнести над ними надгробное слово. Он уважал их так сильно, что их падение явилось и его собственным падением.
Самым мучительным оказался разрыв со старым учителем; обыденный, будничный разрыв; так в будничной обстановке умирающий отец со смертного одра молча с горестным упрёком смотрит на сына. Старик спокойно отказался прочесть докладную записку, которую ему принёс Жюльен (напав независимо от своей воли на след истины, Жюльен уже не мог остановиться в поисках, но по-прежнему относил дичь хозяину). Старик сказал только:
— Нет, нет, я не хочу. Ни к чему это…
И, положив старческую руку на руку Жюльена, добавил:
— Друг мой, вы меня огорчаете… Поразмыслите хорошенько!.. Не губите себя… Вы пренебрегаете всем, чего мы от вас ждали… нашим общим долгом…
Жюльен не уступал:
— Наш общий долг, долг нас, людей науки, — служить истине, чего бы это ни стоило. Вы же сами меня этому учили.
Старик покачал большой головой, и в его выпуклых глазах, испещрённых красными жилками, зажглось пламя:
— Нельзя отделять истины от отечества. Дело истины и дело отечества — одно.
— Хорошо, согласен! Но пусть тогда отечество не уклоняется от истины.
— Отечество прежде всего! — сказал старик. — Мы все ему служим.
— Все, но не…
Старик не дослушал возражения:
— Все. И всем, что мы имеем. Всем без исключения.
Учитель и ученик замолчали. Пламя, зажёгшее глаза старика, вдруг потухло. Он избегал взгляда Жюльена. Он ждал, что Жюльен заговорит, что Жюльен скажет те слова, которые он надеялся услышать от него. Но Жюльен не нарушал молчания, и тогда старик, вскинув свою крупную голову, голову старого большого льва, поднял тяжёлые веки, глядя на которые, невольно вспоминалась гробовая крышка; тусклыми, слезящимися глазами он в упор посмотрел на ученика нежно, робко, требовательно. Жюльен был подавлен и мог бы сказать только:
«Я не смею отдать то, что не принадлежит мне, то, чему принадлежу я сам, — истину».
Но он этого не сказал: к чему причинять новую бесполезную боль? И всё же причинил её. Старик прочёл мысли Жюльена. Тяжёлые веки опустились, голова упала на грудь. Переведя дух, удручённый старец с трудом поднялся со стула, опираясь кулаками о край стола. Жюльен бросился к нему, желая помочь; но неловким, каким-то деревянным движением старик, не взглянув на Жюльена, отвёл протянутую руку. И вышел, не оборачиваясь, нагнув голову, ссутулившись, — под его тяжёлым шагом трещали половицы. Он был ранен насмерть.
Если такой человек, как Жюльен, наносит другому рану, он мучается больше, чем сам пострадавший: ведь чужую рану не залечишь, как свою собственную; своя кожа зарубцуется, своя рана срастётся, но как зарубцевать чужую рану? Боль от неё становится твоей болью… У такого человека, как Жюльен, даже упорство этой боли не могло задержать неумолимой поступи разума. Разум упрямо движется вперёд по раненым, по трупам. Жюльен не мог приказать своей мысли:
«Остановись. И забудь всё, что ты видела!»
