Второго скандального выступления не состоялось. Но в том не было заслуги Жюльена. Умудрённая цензура не пропускала отныне ни одной его строчки. Даже его «Археологические записки» были взяты под подозрение. Ни одна глава записок не появилась до конца войны. А предложения, посыпавшиеся от партий политической оппозиции, которым не терпелось заполучить имя учёного для своих организаций и собраний, впрочем немногочисленных и травимых, Жюльен отверг: слишком уж живуча оказалась в нём гордыня интеллигента, помноженная на гордыню буржуа. Потребуются годы и годы, чтобы скинуть стеснительный крахмальный воротничок. И даже высвободив стиснутую шею из этого ярма, он ещё долго чувствовал себя уютнее наедине с книгами, чем в толпе людей. Но мужество было одним из свойств его разума: ничто не могло свернуть его с пути; и сам Жюльен покорно и честно, без радости, однако и без жалоб, следовал за своим духом всюду, куда тот его вёл, и если понадобилось бы, взошёл бы на баррикаду.
Но в период между пятнадцатым и девятнадцатым годами он находился ещё очень далеко от баррикад. Он молчал, он размышлял. Пустота, образовавшаяся вокруг него, имела одно преимущество — давала достаточно досуга. Умственное одиночество не только обогатило Жюльена, но и придало ему мужества. Он научился обходиться без ближних. А эти ближние, старавшиеся лишить Жюльена воздуха, но лишь побудившие его подняться на вершины, где веет свежее дыхание, эти ближние выходили из себя, видя свою неудачу, и враждебные их чувства распалялись ещё больше. Напрасно старались они приглушить скандал. Они добились немоты, но немота — это ещё не смерть, и скандал жил.
Горькие и жгучие раздумья Жюльена имели своим предметом не только мир идей, но и человека. Жизненный опыт, помявший ему бока, оказался благодетельным для духа. Он, этот опыт, осветил ему человеческую натуру и извилистые дороги людских лабиринтов. Жюльен вырвался из круга книжных знаний. День за днём в течение ряда лет он всё глубже проникал в катакомбы души, в хитросплетения подсознательного, прокладывающего себе ходы под землёй, по поверхности которой шествует изречённая мысль и повседневная ложь. Он исследовал их один, не прибегая к тому светильнику, которым пользовались учёные мужи от психоанализа. У него был свой фонарь. Пережитки собственной религиозности дали ему в качестве ключа редчайшую интуицию, которая, пожалуй, скорее сродни звериному чутью, нежели человеческому разуму, но направляется разумом и ему повинуется. А результатом явились мысли, которые, изрядно проблуждав под землёю в поисках выхода, пробили свод мрака и брызнули артезианской струёй образов, из тех наиболее тонких слоёв земной коры, что отмечают вехами изыскатели. И оказалось, что эти могучие волны, плещущие часто в глубинах и населённые символами (чужими друг другу, как незрячие рыбы), суть порождение поэта-философа. Сам Жюльен обнаружил это не сразу. Так как он был лишён вкуса к тому, что под именем поэзии вызывает всеобщее восхищение, он искренне считал, что душа его закрыта для света искусств, и не жалел об этом; что же касается философии… с тех пор как Жюльен усомнился в религии, он вообразил, что устоев у него вообще нет, и насмехался над тщетными усилиями разума возвести их заново. Он искренне верил, что ни во что не верит… Что же, возможно, и не верит больше. А творить разве не означает верить? Творить может не только чело, но и чресла. Голос бытия приказывает: «Зачинай…» И чело начинает творить. По сравнению с глубинными силами плоти, чело — ничто, сущая ерунда. Когда я говорю: «плоть», я говорю: «душа» и всё воинство её. В Жюльене запас этих сил был куда больше, чем ему казалось. В каждом из нас они в избытке. Но они спят, мы боимся их пробудить. И большинство из тех, кто боится, совершенно правы. Поди обуздай их потом. Горе стране, где отпущены вожжи! Однако Жюльен, даже следуя за своим воинством, умел управлять им. Интеллигент его закалки может смело пустить свой чёлн по бурным водам: руля он никогда не бросит.
