Он не забывал ничего. Это было своего рода умственное уродство. Он продолжал идти вперёд. Не жаждал полемических споров и действовал без шума. Хотел лишь одного — уяснить всё для самого себя и не искал случая просветить других: он знал теперь достаточно хорошо, что они, другие, не хотят просвещаться. Но при одной мысли об его присутствии, о его молчаливом и враждебном контроле, о столь же молчаливом осуждении (уже нельзя было отмахнуться от фактов) они впадали в ярость, которая удесятерялась от сдержанности Жюльена. Повинуясь слепому инстинкту, они старались вырвать его из круга молчания. Больше всего хлопотал об этом его друг — умерший друг, заклятый враг, на чьей щеке навеки остался гореть след пощёчины. И Жюльену не разрешили отмалчиваться. Не слишком ли большая роскошь не говорить ни слова и думать свободно! Ему подсунули для подписи общую декларацию. Он не подписал. Тогда от него потребовали объяснений. Жюльена ужасала необходимость публично исповедовать своё кредо. Но он не желал уклоняться от ответственности. И он объяснился. Объяснился в столь недвусмысленных, в столь точных выражениях, что, услышав их, слишком опрометчивые коллеги много бы дали, лишь бы загнать их обратно ему в глотку. В ослеплении страстей они перестарались. Они хотели заманить в ловушку недруга, а попали в неё сами. И это было бы полбеды, если бы они сумели всё проделать втихомолку. Но о скандале пронюхали журналисты и один за другим стали являться за копией опасного еретического выступления. Тупость цензуры завершила начатое: она сама открыла доступ к пороховому погребу, сама раздула огонь для того, чтобы высокоучёная и высокопатриотическая корпорация могла сильнее заклеймить своего заблудшего собрата. Из выступления Жюльена неловкой рукой цензора было вырезано несколько абзацев, не более смелых, чем прочие, но купюры только распалили фантазию читателей, они заподозрили там бог знает какую крамолу. Читая свою собственную статью, Жюльен был потрясён не меньше прочих. Его природная робость вопрошала:
«Но кто же? Кто сказал эти слова? Кто заставил меня их сказать?»
И вдруг он умолк. Склонившись над его плечом, Аннета читала вместе с ним. Жюльен поднялся со стула и несколько раз прошёлся по кабинету. Затем он сел. И улыбнулся:
«Чего хочет женщина… Будь что будет!»
«Она» добилась своего. Он порвал — так же как порвала она, — путы, связывавшие его со старым общественным порядком. И сейчас он остался один — один с «ней»; он был сентиментален, но всё же понимал, что эта «она» — всего лишь тень, создание его мысли; а ему требовалось реальное существо, из плоти и крови, дабы вести борьбу против этого реального мира. Однако он даже не мечтал о соединении с ней. Слишком поздно! Он проиграл партию. Жюльен принадлежал к той породе стоиков (бог их храни, этих стоиков, приветствую их, но не зарюсь на их похлёбку, пусть сами едят да облизываются!), к той породе стоиков, которые не боятся поражения и готовы мириться с ним, лишь бы ничего не предпринимать. Жюльен гордо удалился в пустыню домашнего очага, где, к счастью, звенел неугомонно весёлый детский голосок. Мы впоследствии услышим его. Но пока она, дочь, ещё в том возрасте, когда играют, — нет, не в куклы, ей не нравилось играть, как другие девочки, — она играла в свои, в мальчишеские игры. Само собою разумеется, будучи дочерью «пацифиста», она мечтала только о тумаках и шишках; звали её Жоржетта, а следовало бы звать её Жоржем. Пока что присутствие ребёнка в доме сказывалось лишь в непрерывном грохоте и стуке. Ни одной недели не проходило без катастрофы. Мать убивалась наподобие Рахили. Отец молчал. Ни разу он не побранил дочку.
А там, за стенами дома, всё шире распространялась зона враждебной пустоты. Академическая карьера Жюльена бесславно кончилась. Великие избиратели академии решили отныне включать в число Бессмертных только своих единомышленников — министров, маршалов или тех интеллигентов, которые, так же как и они, во славу правого дела предали истину. «За веру, царя и отечество» — девиз Михаила Строгова… Старый учитель и покровитель не отвечал на сердечные письма ученика и вернул ему, не разрезав, брошюру, где Жюльен сдержанно и почтительно, лишь бы не оскорбить инакомыслящих, развивал (опираясь на документы) мысль о том, что ответственность за войну несут обе стороны и что долг интеллигенции сделать всё для скорейшего мира. Окопавшиеся вояки из «Аксьон франсез», которые подвизались без малейшего для себя риска в роли «защитников тыловой морали», раза два устроили на его лекциях в Коллеж де Франс кошачий концерт. К счастью, профессиональная солидарность, оказавшаяся более живучей, чем даже патриотические страсти, защитила святилище от осквернителей, подобно тому, как в средние века священные стены защищали укрывшегося в храме преступника. Курс за ним оставили, но прикрыли на несколько недель. А за это время о Жюльене успели забыть. Погромщики из «Аксьон франсез» нашли новый объект для нападок.
