Подобно им, Жюльен прозревал глубины этой бездны, глубинные основы человеческого существования. Но это видение открылось ему не в том переломном возрасте, когда плоть и дух ещё слабы, ещё только складываются. Костяк у него уже достаточно отвердел, и Жюльен не разбился, не согнулся перед этим Ничто. Он бестрепетно смотрел на мрачный удел человечества и освещал мрак молнией духа, творившего собственную истину, собственную красоту, собственное добро. Он ощущал их рядом с собой, он радостно облекал себя их покровом, чересчур отчётливо видя бездну, у края которой он повис, — он и всё, что он любил.
А что он любил? Кого любил он?.. Он был одинок, он утратил иллюзии в отношении людей, он держался от них в стороне и не подпускал их к себе… Да, сегодняшний день — это то, что умирает, то, что умрёт завтра!.. И не для этих обречённых, не для людей сегодняшнего дня, он мыслил, жил и творил. Но тот, кто творит, во плоти ли, в духе ли (ибо это одно и то же!), тот вынашивает в своём лоне людей будущего. Как же мог он не любить их? Он посылал их во тьму. Это им суждено было заполнить бездну.
Наш великий отшельник, который бесстрашно зачинал мысль, творил будущее, даже не подозревая об этом; сам того не зная, он был рабочим на стройке людей и народов, которые трудились в этот миг над возведением нового порядка, нового мира. И позже, когда он осознал это (после вторжения внешних событий в тишину его кабинета), он понял, что уже завербовался в армию Революции. Целых десять лет этот «стихийный революционер» во имя революции разил своими стальными стрелами вражескую мысль.
Ещё когда он отдавал себе в этом отчёт лишь наполовину, Аннета, прикованная болезнью к постели, читая его книги, поняла всё с первого взгляда. Радость затопила её сердце, где никак не хотела стареть старая любовь, и грудь её переполнилась, как у кормящей матери. Она родила того, кто её любил. Своего Жюльена… Лучника…
Таким образом, старые друзья оказались чуть ли не рядом. Но их новая встреча, вероятно, никогда бы не произошла, если бы пара молодых рук не подтолкнула их друг к другу: «А ну, иди же! Иди!» — пара сильных девичьих рук, искусных в бросании мяча.
Доброго духа, юного эльфа, который соединил двух влюблённых в заколдованном лесу Сна в осеннюю ночь после двадцатилетнего блуждания в чаще, роднило с крошкой Пэком лишь одно свойство — весёлость. Правда, и она тоже была проворной и ловкой, и тело её было так гибко, что, откинувшись назад, она легко доставала руками пятки. Но она не обладала шапкой-невидимкой, какое там! Умей старая земля говорить, она бы стонала под её ногами. Если уж подошвы нашей проказницы касались чего-то, так это становилось её собственностью, каждый шаг словно утверждал: «Моё! Земля — моя! Жизнь — тоже моя!» А объявляла всё «моим» длинноногая и крепкая, как мальчишка, девочка, круглоголовая, стриженая, с плоской грудью, широкая в плечах, с мускулистыми руками, узкими бёдрами, очень белыми икрами и чуть косолапенькая. Дочь Жюльена. По имени Жоржетта. Но лучше Жоржем зовите её, зовите мальчишкой. В любую минуту готова она сразиться с драконом. И уж нахохоталась бы она всласть, видя, как извивается под её пятой огромная ящерица… Смеяться она умела, с первого же дня своего появления на свет умела смеяться. Один бог знает, где она этому научилась! В их угрюмом жилище отец, мать и бабушка в первое время застывали от изумления, и даже сейчас, после двадцатилетнего обладания своей Жоржеттой, Жюльен ежеминутно испытывал всё то же восхищение, всё так же стыдился себя и всё так же тревожился:
«А вдруг это чудо возьмёт да прекратится!»
