Ибо это было чудо. Природа обделила Жюльена способностью смеяться. И, слушая её смех, он чувствовал, как это прекрасно, как хорошо! Кто послал ему этот дар? Он твердил себе, что не заслуживает такого дара. И действительно его не заслуживал, раз терзался мыслью о заслуженных и незаслуженных дарах! Как будто дрозд мучается такими вопросами! Он просто считает, что виноград хорошая штука. Жорж считала, что жизнь хорошая штука. «Пиль!..» И она кидалась выполнять приказ — хватала… Кто бы мог подумать, что на том самом поле, покрытом развалинами, где, хныкая, подбирали обломки своего разбитого корыта люди из поколения Жюльена, молодой выводок сумеет найти виноград! Ведь никто из старших не показал дороги. Жорж шла одна. Достаточно было поглядеть на шагающую Жорж — стан слегка наклонён, как у бегуна, локти прижаты к бокам, руки выставлены вперёд, готовые схватить всё, что попадётся на пути, рот полуоткрыт, дыхание ритмично подымает грудную клетку, а на белом, теперь загорелом, лице горят очень светлые глаза: они ничего не упустят на дороге, и ничто не смутит их душевный покой. Богато одарённая физически и духовно, она чудесно развивалась, без спешки, без ненужных угрызений совести и неожиданностей. К счастью, сама природа наделила её удивительной непроницаемостью — особенно для атмосферы родительского дома. Её способность не слышать сетований и наставлений приводила мать в отчаяние: то было не отсутствие доброй воли, а нечто худшее — просто-напросто равнодушие. Жорж не слышала того, что ей докучало. Эта физическая нечувствительность отнюдь не исключала сердечной пылкости. Бывало, мать усовещивает, усовещивает её, а потом спросит: «Поняла? Поняла, что я сказала?» Жоржетта с хохотом бросится ей на шею и так порывисто расцелует, что у доброй женщины руки опускаются, — ну как бранить такую, хотя совершенно ясно: и на сей раз зря потрачено время на уговоры и увещевания. Хоть бы понять, что творится в этой девчушке! Но для матери она оставалась «тайником», за порог которого мать не могла перешагнуть. Она не знала, что думает Жорж о религии — самом заветном для неё, для матери. Жорж, не противясь, ходила к обедне, читала молитвы и даже время от времени по настоянию матери заглядывала в исповедальню прополоскать своё бельё, а из церкви шла в том же беспечном расположении духа, словно из школы или с теннисного корта: грехи её не особенно тяготили! Но что она думала? Что думала она о тех словах, которые читала в молитвеннике, что думала об евангелии, об Иисусе Христе, о пресвятой деве, о церкви, о боге и даже о загробной жизни и воскресении из мёртвых? Узнать это было невозможно! Дело в том, что Жорж просто об этом не думала. Такие вещи её не занимали…
«О бог мой, ну, конечно же, она, как и все люди, думала о том, что придётся умирать. Но до этого ещё так далеко! И умирают-то только раз! А живут сто тысяч раз, живут каждую минуту. И нет времени думать о конце. Да и к чему? Что мы об этом знаем?.. Конечно, есть церковь, которая говорит вам: так и так. И есть ещё многое другое, что говорит: нет, этак. А по мне пусть будет так и этак. Не моё дело оспаривать то, чего я не понимаю. У меня слишком много других дел, поинтереснее. А если вам уж так хочется, думайте за меня обо всех этих вещах! Главное, не мучайтесь вы из-за меня! Как-нибудь уж я сама выкручусь!»
Вслух она этого не говорила. Возможно, даже не могла бы достаточно чётко выразить такой мысли. Но это чувствовалось в её поистине великолепной беспечности. И поэтому у матери не было недостатка в поводах для новых и новых треволнений… Она отдавалась им всей душой. (Голод бывает разный, каждому нужен свой хлеб. Иные отдают предпочтение хлебу, смоченному слезами. Жорж охотно предоставляла ближним эту пищу…)
Может, это к счастью для них обеих, мать ушла из этого мира в иной, который представлялся ей лучшим, когда дочке не исполнилось ещё пятнадцати лет. Конечно, Жорж плакала и твердила:
— Бедная мамочка!
Она разливалась в три ручья: плакать она умела не хуже прочих. При случае она со всем пылом по-детски предавалась горестям, когда от отчаянного рёва пухнет нос и глаза уже не видят света божьего. Но ливень проходил — в том не было вины Жорж, — слёзы высыхали, и всё снова светлело. «Бедная мамочка» уже не занимала в квартире такого большого места. Ни отец, ни дочь ни за что бы в том не признались, но им стало как-то свободнее.
