А Жюльен, этот угрюмый алхимик, этот Фауст, забившись в полумрак кабинета, тайком следил оттуда за дочерью; он восхищался не без боязни свободолюбивой девушкой, своим детищем, и каждый день трепетал от страха, что она покинет его, и каждый день с облегчением вздыхал, убедившись, что она довольна, что её не мучат тревоги и желания. Он допытывался у самого себя:
«Как же так получилось? Как получилось, что она — моя дочь?»
И голос отвечал:
«Тебе самому это прекрасно известно! Ты узнаешь
Кого? Ту, что отметила его жизнь, ту, что его жизнь отвергла. Но, благодарение богу, она оказалась сильнее. Никогда она не покидала его дом. Она медленно и постепенно овладевала его мыслью. Больше того. Она овладела его житницей. Глядя на это живое зерно, своё зерно, Жюльен страстно хотел убедить себя, что оно обязано своей жизнью
«Господи! Да это же Аннета!..»
Конечно, это была иллюзия. Мысль, насыщенная Аннетой, отбрасывала её отблеск на окружающее. Но раз вся его душа полна Аннетой, почему бы Жорж не быть её дочерью? Пусть это одержимость, — она имела неисчислимые последствия для счастья Жорж. Жорж и не подозревала, что именно этой одержимости обязана она и удивительной снисходительностью отца, и трогательным уважением к её свободе. Она думала: «Мне здорово повезло!» Но не догадывалась, кто является причиной этой удачи.
И вот в один прекрасный день Жорж встретилась с той тенью, что невидимо посещала их дом! Без сомнения, она десятки раз проходила мимо этой тени, чуть не задевая её, когда переступала порог отцовского кабинета, видела её отсвет в отцовских глазах с детских лет. Но тень стала такой привычной, что Жорж ни разу её не заметила. Тень должна была заговорить. И она заговорила.
Жюльен уехал на конгресс в Лондон. Он намеревался пробыть там недели две. Жорж воспользовалась его отсутствием и объявила войну пыли, заполнившей святая святых — кабинет отца. Подобно всем настоящим труженикам, Жюльен запрещал касаться стола и книжных полок: он уверял, что сам наводит у себя порядок. Конечно, его порядок, на любой чужой взгляд, был ужаснейшим беспорядком. Жорж, прирождённая воительница против всякого хаоса, упорно поджидала своего часа, чтобы нанести врагу решительный удар. И нанесла его в отсутствии хозяина. Ну и задаст же он концерт по возвращении!.. Уж он задаст концерт!..
— Ну и пой, папуся!
Заранее предвкушая будущую сцену, Жорж смеялась как девчонка.
— А ну-ка, священные письмена, протестуйте! (Она хватала «священные письмена» целыми охапками и швыряла их на пол.) Сейчас я над вами хозяйка.
Жорж действовала так усердно, так хищно набрасывалась на связки бумаг, так смело жонглировала папками, что одна из них всё-таки запротестовала: открыв картонную пасть, она, как в волшебной сказке, извергла на пол целый поток заключённых в ней словес, десятки и десятки писем, неуклюже стянутых тесёмочкой, и письма эти, порхнув в воздухе, рассыпались по всей комнате. Что это такое? Жорж уселась на пол, чтобы удобнее было собирать письма, и от души захохотала.
«Чёрт бы их побрал!.. А вдруг он заметит, что я их трогала?.. Что делать, как сложить их в прежнем порядке? Единственное средство прочесть и разложить по датам. Просмотрю только обращения. Дело пойдёт быстро. Папочкина корреспонденция, господи, какая это, должно быть, тощища! Эге! Ну и ну!»
В первых же строчках первого же письма не было ничего похожего на «тощищу»… И эта тесёмочка с неумело завязанным узелком, который при падении пачки не развязался, эта тесёмочка, не удержавшая напора бумаг, была когда-то, очень давно, ленточкой…
«Нет, подумать только, папа-то! Наш папа!»
Она даже не задалась мыслью, пристало ли ей читать чужие письма, — мыслью, обязательной для всякого, сохранившего хотя бы остаток старинной щепетильности. Ну, конечно же, она прочтёт! Ведь это, наверно, так интересно. Она устроилась поудобнее, села на полу среди рассыпавшихся писем и, скрестив ноги, забилась в углубление между тумбами письменного стола. И вытаскивала из груды письмо за письмом, наудачу. Никто её побеспокоить не мог — она одна дома… «А если позвонят, не отопру, пусть звонят хоть до утра…» Окно было распахнуто. Из сада доносился пересвист дроздов. Июньское солнце заливало весь кабинет и ласково золотило над её головой медные бляхи, украшавшие ящики стола. Она была словно в тенистой беседке; вкруг её пальцев обвивались лианы чужой души, заключённой в этих письмах, и запах их сливался с сладким запахом цветущего в саду жасмина. Она мурлыкала песенку. Она блаженствовала…
