Точно неисследованная страна была для Жюльена закрытая от него внутренняя жизнь дочери; но в отношении её он проявлял непонятную снисходительность, которая особенно усилилась с тех пор, как Жорж, оставшаяся на его попечении, постепенно стала превращаться из подростка в женщину. Отец ни в чём не стеснял её развития; ей была предоставлена полная свобода, что, конечно, привело бы в ужас покойную мать. Жорж выходила из дому и приходила домой когда хотела, сама устанавливала, как хотела, распорядок дня, хотела — рассказывала, хотела — нет отцу о своём времяпрепровождении, — словом, строила свою жизнь как хотела. Жюльен требовал только одного — чтобы она приглядывала за порядком в доме и строго соблюдала определённые часы завтраков и обедов, а что касалось всего прочего, пусть знает, что отец ей верит. Жорж знала это, и отцовское доверие было самой действенной дисциплиной. В иные минуты, когда голова вдруг начинает кружиться и пылать (какая девушка не испытала этого!), Жорж, вспомнив отца, спохватывалась:
«Нас всего двое — я да он».
Ведь он так ей верит. Если бы он наложил на её действия свои запреты, она, возможно, просто так, забавы ради, перешагнула бы через все его вето. Однако её хранила не только принятая Жюльеном система родительского непротивления злу, — одной системы было бы мало. Разве не могла она сказать себе:
«А что, если попробовать? Папе от этого хуже не будет, а мне весело…»
Но в том-то и дело, что у неё не было охоты пробовать, любовь занимала её меньше всего на свете. А ведь Жорж была красивая девушка, создатель ничем её не обделил. Но поди ж ты! Она не испытывала к мужчинам влечения. А влечение мужчин смешило её. Никто бы не упрекнул Жорж в грехе неведения. Она читала — да ещё как прилежно! — великую книгу природы. Жорж была студенткой — училась на первом курсе медицинского факультета. И один бог знает, чего она наслышалась, чего навидалась! Но с неё всё это как с гуся вода. Самые рискованные речи и зрелища не замутняли родниковой глади её души и, булькнув, как брошенный в воду камень, бесследно шли ко дну. Её громкий мальчишеский смех охлаждал самых настойчивых поклонников, и они, отказавшись от домогательств, смеялись с нею вместе. Держались они с Жорж по-товарищески, разве что иногда вышучивали «неприступную». И она первая потешалась над собой. Однако ничуть не желала меняться.
Страстная любовь к спорту вытесняла все прочие страсти. Она отдавала спорту всё, что было в ней лучшего. Все радости, слитые в одну: радость игры, радость действия, радость власти над самой собой, волнение крови и радость бескорыстного увлечения, спокойная голова, переизбыток сил и такое предельное напряжение, когда жизнь будто держится на ниточке. «Но ниточка крепкая, жизнь бьёт ключом, воздух и земля — мои…»
Ничего не сообщив отцу (он узнал об этом последний, когда уже знал весь Париж), Жорж решила упорно и систематически тренироваться, она говорила себе:
«Я добьюсь того же, что и они, добьюсь лучших результатов».
Когда Жорж видела, как спортсмены мчатся по гаревой дорожке, её молодая кровь стремительной волной пробегала по телу, и она даже пофыркивала от нетерпения: она была уверена в себе, не сомневалась в крепости своих ног, в своей грудной клетке. И она стала бегать и побила рекорд на триста метров; упорно в течение нескольких месяцев она удерживала за собой первенство. Она тоже пережила свой час олимпийской славы, среди этого мирка, кажущегося анахронизмом, среди этой молодёжи, которая бессознательно воскрешала древнюю Грецию, хотя полнеба Европы заслонило чёрное крыло хаоса. Надо было видеть эту неудержимую радость победы и саму победительницу, выбившуюся из сил, задыхающуюся, пропахшую потом, с лоснящимся лицом, с прилипшими ко лбу волосами, с округлившимися и ввалившимися глазами, с заострившимся носом, чуть-чуть растерянную, откровенно некрасивую, равнодушную к красоте, — и более красивую, чем сама красота. Она сияла:
— Взяла!
Что взяла? Рекорд? Да нет, тут было нечто большее, чем просто спортивный успех…
«Взяла всю полноту жизни! Самое себя одолела!»
Какое обладание сравнится с этим? Что перед ним любовное обладание? Вот она — совершенная радость ничем не замутнённой чистоты. К ней нельзя ничего добавить, ни крупицы… Она недолговечна? А что долговечно? Но она с тобой. Её чувствуешь всем телом, она вместе с солнцем струится по жилам. Что может быть более прочным на этой земле?
В иные дни, при виде пары крохотных ножек, семенящих по аллее, и маленького плутовато вздёрнутого носика, тайный голос шептал ей:
«А ребёнок?»
Амазонка не отрезала себе правой груди. У женского сердца своя память… И она улыбалась карапузу.
«Да, ребёнок это тоже было бы хорошо, только если бы без мужчины».
Но без мужчины тут не обойтись. «Ну и ладно». Она гнала прочь мысли о ребёнке. Нельзя же иметь всё на свете! С неё довольно того, что есть.
