Понимала ли она сама, что совершает преступление? О, безусловно понимала! Понимала и радовалась. Она уже давно потеряла уважение к общепризнанной морали. Благоразумная насмешница знала, что этим не следует открыто бравировать. Ну, а при закрытых дверях? «Подумаешь тоже, такое старьё». Она действовала наподобие лорда Китченера: за Суэцким каналом начинается иная мораль. «А у меня своя собственная…» Но (конечно, к великому счастью) её мораль была здоровой, хорошей моралью, быть может даже гораздо лучше той, что оставляли в гавани, по эту сторону канала. Жорж от души любила отца. Возможно, — нет, не возможно, а на самом деле, — любила не той любовью, какую некогда питали к отцам послушные дочки. Известная доля почтения испарилась. И уж, понятно, не осталось ни капельки страха. Позолота былой уважительности здорово облезла. Но уменьшилась ли в силу этого дочерняя любовь? Думаю, что нет. При том условии, конечно, что этот человек, то есть отец, заслужил дочернюю любовь.
«А за что, спрашивается, я обязана его любить? Только за то, что он произвёл меня на свет? Уж если говорить откровенно, папочка, так для тебя это особого труда не составило… Ах да, растить меня?.. Это уж другое дело… Об этом судить предоставьте мне самой. Тем хуже для тебя, если ты не хотел знать или не знал, что является моим благом и моим правом!.. Но ты хотел, ты знал, мой старичок; честь тебе и слава за это, тем более что твоя дочка не из тех козочек, которых можно не стеречь. Ведь я затоптала все твои грядки с предрассудками. Я ничего не забываю. Ничего никогда не забываю. И если кто-нибудь вздумает тронуть тебя, ему придётся иметь дело со мной. Мы союзники. Но, между нами говоря, мой старенький друг, я имею полное право наплевать на всё и рыться в твоих бумагах… Конечно, ты с этим не согласишься, ведь ты такой старомодный. А я теперешняя. Довольно! Начинаю читать… И ты никогда об этом не узнаешь. Грешно обижать маленьких…»
Жорж закурила сигарету.
— Осторожнее! Как бы не подпалить всю эту канцелярию…
Она замолчала и с сосредоточенным вниманием стала впивать аромат написанного и аромат табака.
— Нет! Вы только подумайте!.. Просто немыслимо, чтобы наш старенький папочка был так страстно любим!
Сигарета тлела, тлела и потухла. Лишь когда Жорж почувствовала острую боль в кончиках пальцев, она вспомнила, что держит в руке сигарету. Она и не подумала закурить вторую. Для вящего удобства она растянулась ничком на полу, подперев голову руками. Она читала, читала… Настоящий поток! Жорж казалось, что этот поток омывает её. Она читала, даже не стараясь понять, вынести своё суждение, разобраться в прочитанном. Перед ней открывался такой чуждый ей мир! Но из каждой строчки, из переливчатой зыби потока вставала женщина… Жорж видела эту женщину — любящую и страдающую, мужественную в своих жалобах и в своей страсти, женщину, которая превосходила его, «этого мужчину», возвышенностью духа, которая вела его за руку, ободряла его ласково и энергично, которая приносила себя в жертву и ещё утешала его за то, что он пожертвовал ею… А он, мужчина, он, по сравнению с нею, имел довольно плачевный и жалкий вид, ведь он видел, как уходит счастье, и не сумел удержать его; он понимал, что, отказавшись от счастья, он губит себя, недаром же на конверте, где хранилась пачка писем, вывел он своим крупным почерком:
Жорж прочла этот крик души только под конец, собирая разбросанные вокруг письма.
Она перестала их собирать. Легла навзничь, закинув руки за голову. Глядела на пунцовую розу, которую раскачивал у окна предгрозовой ветер. А вокруг на полу — безмолвная симфония любви…
Тридцать лет назад другая женщина, другая девушка вторглась в тайник любовной жизни своего отца[293]. Мстительная судьба теперь выдавала её тайны. Но отец той девушки был мёртв. А отец Жорж жив. И развороченная груда пепла ещё жгла. Обожгла пальцы Жорж, прикоснувшиеся к пеплу…
Жорж мечтала, грёза уносила её в неведомые моря. Жаркие испарения шли к ней от Полинезийских островов, а сами острова возникали из безбрежного морского изумруда волнистой линией коралловых рифов и мангифер в кайме белоснежной пены… Эти архипелаги для неё чужая страна… Но тем настойчивее проникало в её ноздри их благоухание. И она, как в ловушку, попадала во власть того необъяснимого волнения, которое испытал каждый из нас при иных встречах, в иных краях, увиденных впервые.
«Я уже была здесь…»
