Разбитый вагон пылал как факел. Теперь к нему невозможно было приблизиться. Другие вагоны пострадали меньше, но и им тоже грозил огонь. Сейчас надо было спасать тех, кто ещё не успел выбраться наружу. Большинство пассажиров разбежалось, они с криками метались по окрестной равнине, словно вспугнутые из курятника куры. Споткнувшись о кочку, они с воплями падали на землю. Охваченные паникой, они не верили, что опасность осталась позади. Не без труда удалось их остановить и собрать. Вот тут-то и обнаружилась спокойная властность signor conte. Он ни на кого не кричал. Отнюдь не волновался. Невозмутимо проходил он среди отчаянно жестикулирующих людей, брал за локоть какого-нибудь мужчину или женщину; в мгновение ока его воля передавалась другому, готовый было вырваться крик застывал в горле. Он говорил:
— А ну, а ну, потише, дорогая… Знаешь что, дружок, побереги-ка своё верхнее «фа» до будущего дебюта в опере… Раз у тебя такие лёгкие, дыши, сделай милость, в другую сторону! Не раздувай зря огня!..
Люди смеялись. А он делал с ними всё, что хотел. В короткое время удалось спасти всех, кто ещё нуждался в спасении. Раненых уложили в сторонке, вдоль железнодорожных путей, во рву, под защитой песчаного откоса. У графа оказалась походная аптечка, он наспех перевязал наиболее пострадавших. Он искал взглядом француженку. И нашёл — она сидела в двух шагах от него, прислонившись к кривому стволу оливкового дерева. Ей по-прежнему казалось, что она вот-вот потеряет сознание, и, чтобы удержаться на поверхности, она до крови прикусила себе губу. Он быстро подошёл к ней.
— Ну, а теперь вас, — сказал он.
Кругом — иссохшая равнина, и некуда, совсем некуда укрыться от сотен любопытно устремлённых на тебя глаз.
— Что ж, на войне как на войне, — сказала Аннета.
Она расстегнула кофточку. Пропитанная кровью ткань прилипла к телу. Он подрезал края материи перочинным ножом. Ниже правого плеча, на груди алела рана — это прорвала кожу острая щепка, отколовшаяся при катастрофе от деревянной обшивки вагона. Когда от раны отодрали присохший кусочек рубашки, брызнула кровь. Аннета стояла, высоко подняв руки, похожая на амазонку в разгар битвы. Толпа с простодушной откровенностью выражала вслух своё восхищение: итальянцы — знатоки красивых форм и красивых ран.
Signor conte осмотрел рану, промыл её, быстро наложил повязку, осторожно касаясь тела Аннеты умелыми тонкими пальцами.
Ему помогала старуха крестьянка.
— Вам больно? — спросил он Аннету.
— Я ещё не то испытала, — ответила Аннета. — Верно, мамаша? (Слова эти были адресованы старухе крестьянке.) Мужчины здорово кичатся своими ранами, полученными на войне. А мы испокон века получаем свои и не хвастаемся нашими боями.
— Какие же это бои? — спросил граф.
— Si, signori! Когда мы производим на свет наших телят.
Толпа захохотала. Какой-то старик добавил:
— Браво! И эти озорницы умеют не только телиться, но и рога наставлять.
Аннета храбрилась, оттого что боялась упасть в обморок. Она говорила будто в тумане. Это не ускользнуло от взгляда её целителя. Он скомандовал:
— А теперь ложитесь!
Но Аннета упорствовала.
— Разве я ничем не могу вам помочь?
— Сейчас требуется лишь одно — терпеливо ждать поезда из Таренто.
Ждать пришлось долго. То были времена послевоенной разрухи. Пострадавшие расположились на ночлег в поле. Ночь выдалась светлая и прохладная. Разложили костры, набрав обломков, разбросанных вокруг путей. Аннета и граф сидели в стороне и разговаривали. Справа вдали дымилось потухавшее пожарище. А уж совсем издалека ветер доносил гул Тирренского моря. Текли часы под роскошным балдахином ночного итальянского неба; казалось, можно дотронуться рукой до низких звёзд, как до золотых виноградин. Оба случайных спутника от души хвалили друг друга за проявленное мужество, но, как люди воспитанные, не выказывали по этому поводу удивления. Аннета всё же призналась, что мужество было внушено ей графом, и спросила, откуда у него это огромное спокойствие, которое передаётся другим, дар, встречающийся не так-то уж часто в жизни: где он его почерпнул? Не у этого ли неба, которое ему сродни?
Пристально глядя на костёр, он улыбнулся; дрожащие отсветы пламени придавали его улыбке какой-то особый, трагический излом.
— Я почерпнул его у этой земли, которая поглотила всё, что я любил.
Аннета, не сказав ни слова, пододвинулась ближе. Не глядя на неё, он продолжал:
— Друг мой, эта земля, иссохшая, твёрдая земля, кажется вам мёртвой, как погасшая планета. Вы лежите на ней и не замечаете, что в горне пылает огонь. Прислушайтесь! Вы услышите молоты циклопов. Вы ничего не слышите? А я день и ночь, круглые сутки не перестаю скандировать их медный ямб. И я слышу, как рушится Мессина…
— Вы там были? — спросила Аннета.
— И все мои близкие тоже. Мать, жена, брат, четверо детей… Они и сейчас там. Там, под землёй.
Аннета порывисто схватила его за руку. Он ответил дружеским пожатием и, не отпуская её руки, поведал в эту спокойную, спокойную ночь историю своей жизни.
