Но время шло. Время пришло. В первые годы нового столетия новые социальные тяготы — последствие поражений в Африке, и новые веяния, которые начали распространять современные апостолы, как током пронзили дремотный Юг и превратили отчаяние в ярость. На умирающей земле вспыхнули кровавые восстания в Апулии и в Сицилии. Этого граф Бруно не мог не заметить. Ведь не по злой своей воле не замечал он грустных и непривлекательных сторон жизни; он просто не искал их. Когда же он видел вблизи страдания и нищету, он сам и его близкие проникались милосердием, граничившим с расточительностью. Но такие порывы носили характер случайный и непостоянный. Вот уж подлинно: «С глаз долой — из сердца вон…» Ведь столько было на свете прекрасного, что радовало взор! Он принадлежал к числу тех счастливых натур, тех баловней судьбы, для которых всё оборачивается наслаждением, свободным от грубости: и интеллект, и работа, и удовольствие, и каждое повседневное дело. И вокруг себя он разливал эту атмосферу счастья…
Так было; так было до той декабрьской ночи 1908 года, когда древняя скованная земля расправила свою грудь в неудержимом порыве гнева, а может быть, отчаяния. И в течение трёх минут всю Мессину, десять веков славы, сто двадцать тысяч живых существ, — всё поглотили земные недра. Вся семья графа Бруно — его старушка мать, его брат, жена и четверо детей — погибла под развалинами.
Накануне катастрофы в честь приезда брата, заглянувшего в Мессину из Рима, вся семья засиделась допоздна в зале нижнего этажа, выходившей окнами в апельсиновую рощу; долгая беседа прерывалась музыкой или молчанием; тогда все вслушивались в сладостную тишину ночи. Молодая свояченица Бруно пела арии Беллини; голос у неё был нежный и чистый, как у соловья, и граф Бруно, опустив веки, наслаждался им, как влюблённый. Девушка чувствовала это: во время пения она не спускала с него глаз. Их невинный флирт не был ни для кого секретом и никого не смущал. Даже её сестра, жена Бруно, снисходительно улыбалась. Бруно был баловнем семьи, каждый, и он первый, считал естественным, что все любят его. Но отсюда было очень далеко до самовлюблённости. Он любил их всех, и все его любили. И все были довольны. Его младшая дочка Сибилла, которую отец назвал так в честь последней нормандской королевы, его любимица, сидела у ног отца на маленькой скамеечке и, прислонившись щекой к его колену, глядела на своего обожаемого папочку, а тот временами приоткрывал веки и улыбался дочке; опустив руку на её круглую головёнку, он перебирал нежные шелковистые волосы и ощущал под ладонью тайный трепет её мысли. Сибилла была слишком нежным ребёнком, гораздо более хрупким, чем её старшие братья; росла она трудно, была подвержена припадкам чувствительности, лёгкой скоропроходящей грусти и необъяснимой тревоги, за что старшие подтрунивали над ней (позднее Бруно не раз вспоминал об этих страхах). А в этот вечер, когда жена Бруно, прекрасная пианистка (она брала в Риме уроки у самого Сгамбатти), сидя за пианино, рассеянно перебирала клавиши и вдруг (почему?), повинуясь смутной потребности, взяла первые аккорды таинственного анданте из Седьмой симфонии Бетховена, — при первом же crescendo мрачно-неумолимого марша (его называют свадебным, но с кем свадьба? не со смертью ли?) девочка разрыдалась и с криком: «Не хочу» — бросилась прочь из комнаты. Мать заиграла весёлый вальс, а отец взял свою Сибиллу на руки; они стояли в амбразуре окна. Малютка уже весело лепетала что-то и наматывала на пухлые детские пальчики пряди отцовской бороды. Молодые женщины, мать и тётка, подошли к ним и стояли молча, вдыхая благовония сада; обе они, не ревнуя, жались к Бруно. Флора, жена, сказала сестре:
— Я вижу, Джемма, ты умираешь от желания поцеловать его, можешь целовать, лишь бы он вернул твои поцелуи мне!
Снизу с берега доносились всплески моря, похожие на звук поцелуя. А в небе, над самой кровлей, пылающее око Циклопа — Сириус. Так и стояли они втроём, тесно прижавшись друг к другу. И он ощущал, как под его ладонью бьётся крошечное сердечко его малютки…
Счастливые ночи не имеют истории. Любовные объятия — только сон, не оставляющий следа. И мысль уже не знает, когда же она вновь вступила в свои права. И в эту последнюю ночь никто из них не услышал, как дитя Счастье, пригревшееся у их очага, вдруг прервало свою песенку и с плачем бросилось прочь из Мессины…
Супруги проснулись разом, при первом же толчке. Бруно почувствовал, как нога Флоры судорожно сжалась, — так птичка судорожно хватается за ветку. В окна глядела бледная заря. Одним движением оба сели на кровати, свесив босые ноги, готовясь вскочить. Кровать качало, весь дом трещал от фундамента до самой крыши. А с улицы доносился перестук падающей черепицы, звон разбитых стёкол, с грохотом рушились кирпичные трубы.
