Но не всегда ей бывало смешно. Её чудесное настроение вдруг омрачалось. Целыми часами, озарёнными радостью, была она полна нежности и доверия к Рожэ, но вдруг без всякого перехода, без всякой причины на неё нападали хандра, сомнение, тоска. Душевная неуравновешенность, возникшая нынешней осенью, не только не прошла, а, пожалуй, усилилась за эти месяцы взаимной любви. Лавиной обрушивались какие-то удивительно разноречивые настроения: Аннета раздражалась, язвила, зло подтрунивала, смотрела недоверчиво и надменно, сердилась — и не объяснить было, отчего. Немало усилий делала Аннета, чтобы перебороть себя. Ничего хорошего не получалось: она замыкалась в каком-то тревожном, враждебном молчании. Рассудок по-прежнему был ясен, — вот почему её поражали такие быстрые смены настроения, и она укоряла себя. И, однако, почти всё оставалось по-прежнему. Зато, сознавая свои недостатки, она — и это скорее шло от разума, чем от души, — начинала снисходительно относиться к недостаткам всех этих «чучел». (Опять!.. Невежа!.. «Простите, больше не буду!..») Ведь они были родственниками Рожэ, а раз она принимала Рожэ, то должна была принимать и их. Вопрос заключался лишь в том, принимает ли она Рожэ. Господи, да разве важно, разве важно всё остальное, когда защищаешься вдвоём?
Только вдвоём ли? Защитит ли её Рожэ? Прежде чем спрашивать себя, принимает ли она Рожэ, надо узнать, примет ли её искренне, с открытым сердцем сам Рожэ, когда увидит её такой, какая она есть на самом деле. Потому что до сих пор он видел только её рот и её глаза. А вот то, о чём она — настоящая Аннета — размышляла, чего хотела, он, казалось, не очень-то стремился знать: находил, что куда удобнее её выдумывать. Однако Аннета тешила себя надеждой, что любовь поможет им, когда они смело заглянут друг другу в душу, решить так:
«Я беру тебя. Беру тебя со всем, что есть в тебе. Беру тебя со всеми твоими недостатками, твоими страстями, твоими потребностями, с твоим законом жизни. Ты есть то, что ты есть. Со всем, что есть в тебе, я и люблю тебя».
Она-то знала, что готова пойти на всё во имя любви. Последние дни она подолгу наблюдала за Рожэ своими большими глазами, которые всё подмечали, благо этого никто не остерегался. Рожэ стал очень неосмотрителен: он проявлял себя более типичным Бриссо, чем ей хотелось, с увлечением защищал то, что было выгодно его родичам, вникал во всякие распри, внося во всё дух крючкотворства. Некоторые чёрточки, говорившие о жестокости его характера, о его мелочности, ей претили. Но ей не хотелось судить его строго, как она судила бы кого-нибудь другого. Она считала, что всё это в нём наносное. Рожэ во многом представлялся ей малым ребёнком, который слепо подчиняется своим родным, следует их примеру с благоговейной доверчивостью; ей казалось, что ум у него несмелый, вопреки его выспренним речам. Хотя она и начинала постигать, как неосновательны все его проекты улучшения общественного строя, и уже не была одурачена его идеализмом на словах, однако не сердилась на него, ибо знала, что он не хотел её обмануть, что одурачен он сам; она даже готова была с мягкой иронией устранить с его дороги всё, что могло бы развеять иллюзию, жизненно важную для него. Даже его откровенный эгоизм, который порой так раздражал Аннету, теперь уже не отпугивал её, казался ей безвредным. В сущности все его недостатки были недостатками, порождёнными слабостью. И забавно было то, что порисоваться он любил именно силой… Закалённый человек… Aes triplex…[39] Бедненький Рожэ! Это просто трогательно! Аннета тихонько посмеивалась над ним, но берегла для него целую сокровищницу снисходительности. Она очень любила его. Несмотря ни на что, считала, что он добрый, великодушный, увлекающийся. Так нежная мать, чья рука не карает родное дитя за грешки, в её глазах совсем не страшные, находит, что дитя за них не отвечает, и готова ещё больше жалеть его и лелеять. Да и к тому же Аннета смотрела на Рожэ не только глазами снисходительной матери! У неё были глаза влюблённой, а они очень пристрастны. Говорила плоть. Громко звучал её голос. Разум мог говорить всё, что ему угодно — можно так прислушиваться к его голосу, что даже хула разжигает страсть. Да, Аннета всё видела. Но как тот, кто, склонив голову и прищурив глаза, видит, до чего гармонично сочетаются все линии ландшафта, так и Аннета, видя неприятные черты Рожэ, смотрела на них под таким углом зрения, что они смягчались. Она была близка к тому, чтобы полюбить в нём даже всё самое гадкое: ведь ещё больше отдаёшь себя, полюбив недостатки того, кого любишь; когда же любишь то, что в другом прекрасно, не отдаёшь, а берёшь. Аннета размышляла:
