Почти на год удалился он от людей, запершись в уединённом поместье, на берегу Мареммы — болота, неподалёку от Нинфы и мыса Чирчео. Поместье это, наряду с многими другими, принадлежало роду Кьяренца, и вместе со всем прочим имуществом перешло к нему: без сомнения, то, куда он удалился, было самое неприглядное из всех, никто из семьи даже не посещал его. Малочисленные жители пасли среди развалин свои стада и на восемь месяцев в году покидали негостеприимный край, перегоняя скот на горные пастбища; сторожить жалкие деревенские лачуги оставались двое-трое обречённых. Их подтачивала малярия. Здешние царьки-помещики, один из коих правил болотами из своего орлиного гнезда, не давали жителям и грана хинина. С высоты гор они ястребиным глазом любовались бескрайней пустыней вод и камыша. Бруно не покинул этот край в период лихорадки и сам заболел малярией. Но это была для него такая малость! За последние месяцы он почти не видел человеческих лиц, кроме старухи, присматривавшей за его хозяйством, её маленькой внучки да подростка-сына (больше никого в этом захолустье не осталось); они тоже болели малярией. И ничуть этому не удивлялись. Мальчик (ему не исполнилось ещё четырнадцати лет, но он был мужчина, глава семьи) спокойно говорил, что они обречённые. Лицо его с правильными, красивыми чертами поражало своей бледностью, глаза блестели умом, держался он солидно и важно, сознавая свою ответственность, говорил просто и степенно, но изредка на сурово сжатых губах появлялась совсем детская улыбка. Звали его Атанасио. После долгих месяцев какого-то ожесточённого молчания, которое мальчик свято уважал, с ним первым согласился, наконец, Бруно обменяться хлебом души — словом. И мальчик удивительно умел попадать в тон. Не прошло и восьми месяцев, ещё не пригнали жители деревушки свои стада с горных пастбищ, а Бруно уже перенёс на этого ребёнка всю силу своей безнадёжной страстной любви, которая не могла более изливаться на его дорогих мертвецов.
