Наутро он уже не рыдал, не стало слёз. Он заставил рассказать себе подробно всё, что удалось узнать от свидетелей, и выслушал рассказ с искажённым страданиями, но спокойным лицом. Его нашли, одного из всей семьи, наполовину засыпанного обломками, у края развалин. Их дом представлял собой кучу бесформенных руин. Раскопать их не представлялось никакой возможности. Не хватало рук. Весь город был разрушен. Несколько сот уцелевших жителей были охвачены звериной паникой, и ненасытившееся жало смерти (земля продолжала глухо ворчать, и время от времени с грохотом рушились последние развалины) распаляло нутро этих богом проклятых ядом похоти и жестокости. Целый народ был под развалинами. И под ними же был погребён бог. Самцы и самки, оставшиеся в живых, но с умершей душой, совокуплялись в алтарях. Прежде чем с моря подоспела помощь, по городу пронёсся поток гнусных, варварских грабежей. Не прошло и часа после ужасной катастрофы, как банды хищников набросились на трупы и принялись обирать их. А с гор спустилось племя пиратов, осквернителей руин, которое века и века подстерегает катастрофы, обрушивающиеся на города, подобно тому, как некогда на берегах нашей Бретани пираты поджидали кораблекрушения. Но, к счастью, Бруно узнал обо всём этом позже. Ибо узнать одновременно о беспощадности природы и зверстве людей было бы свыше его сил.
Он собрал всё своё мужество. Решил во что бы то ни стало посетить место катастрофы. Надежд более не оставалось. Прошло уже целых три недели. Но он хотел увидеть, хотел потрогать. Ах, кто знает? Ведь видела же Магдалина своими собственными глазами смерть Учителя, касалась своими собственными перстами его уже холодного тела, а наутро пошла и встретила его живого, увидела Садовника… Кого обнаружит он под развалинами?.. Тщетно пытались его отговорить. Двигаться он не мог, движения сковывали лубки. Он велел нести себя на носилках. Верный друг вызвался его сопровождать. Всю ночь, несмотря на бурю, он провёл на палубе корабля, лёжа на своих носилках, и его взор, словно магнитом, притягивал, вызывал из глубин мрака землю ужасов, о приближении которой возвещали огни Стромболи. Чтобы не повредить рану на черепе, на которую наложили серебряную пластинку с золотыми гвоздиками, врач заставил Бруно надеть кожаную каску, и он напоминал теперь нормандского крестоносца. Он тоже шёл к гробу господню… Гробу целого народа… «Horror, Fetor…»[300] Уже близ Реджо ветер принёс запахи… Исполинский бог истлевал под холмами, одетыми зеленью апельсиновых рощ… С трудом сдерживая подступавшую к горлу тошноту, крестоносец с неумолимой твёрдостью велел нести себя туда, где было раньше его гнездо. Со дня катастрофы ничья рука не прикоснулась к руинам. Да к ним и не решались приступиться. Они лежали огромной пирамидой, и по иронии судьбы их венчал перевёрнутый вверх ногами герб графов Кьяренца; под изображением факела можно было прочесть: «Per Chiarità Carità» (Через свет — любовь).
Эта груда погребла их всех, всю его плоть, весь его род… «Любовь, Свет». Факел потух. Вот он, склеп семейства Кьяренца. И пусть так и останется склепом.
Бруно не стал отстраивать дом. Позднее он велел зацементировать курган, и на гигантской пирамиде по его приказанию высекли слова:
«Ruinae Sacrum»[301].
Позже, много позже ему предстояло посвятить алтарь «Великой Матери» (Μήτηρ μεγίστη) — «Чёрной земле» (Γῆ μέλαινα).
На обратном пути в Неаполь он встретил на пароходе другого раненого, другого выходца из ада, который, как в бреду, рассказывал о том, что видел на месте катастрофы мужчин, которые бросались грабить ещё не остывшие трупы погибших; на его глазах они сломали руку умолявшей о помощи женщине, чтобы сорвать с неё браслет. Рассказывающий кричал:
— Пусть их всех убьют! Надо истреблять таких людей! Когда же, наконец, земля раздавит всех этих гадов?
И в сердце своём Бруно возблагодарил Чёрную мать за то, что она спасла его мертвецов от людского ада.
