Вокруг могильной насыпи его дитяти жужжали пчёлы, и крылышки их, казалось, выбивали в воздухе два золотых стиха:
«…ἐς αἰθέρ ἐλεύθερου… ἀθάνατος θεὸς ἄμϐροτος…»[306]
Тогда Бруно возвратился к «смертным».
Около двух лет прошло со времени катастрофы, и когда Бруно вновь появился среди людей, мало уже кто помнил о нём. Но даже те немногие, кто сохранил память о Мессине, даже они, взглянув на Бруно, испуганно спрашивали себя, уж не померещилось ли им это привидение? Минувшее не оставило никаких следов на лице графа Кьяренца, последнего представителя знатного рода. Он не только сам никогда не заговаривал о катастрофе, но отводил, точно не слышал, любой намёк или слово сочувствия; его спокойные черты озаряла строгая, отрешённая улыбка. Персты страданий прошлись лишь по волосам да холёной шелковистой бороде, преждевременно одев их сединой (графу не исполнилось и сорока лет). Он был в полном расцвете сил — по-юношески гибок и крепок. Тот, кто не знал, из какой глыбы диссонансов была высечена эта гармония, невольно испытывал чувство недоумения… Бруно был словно дерево — все ветки обрублены, а ствол упорно тянется к небу. Иные, чувствительные души чуть ли не упрекали его за это. Их, как Пекюше[307], больше бы устроило зрелище дуба, сражённого молнией. Граф Кьяренца не сообщал им, что молния вошла в его плоть и кровь, он был словно легендарная саламандра: огонь стал его стихией. И он жил в этой стихии одинокий и нагой. Храмина его счастья, здание его мысли, всё его прошлое было разрушено, отсечено, срыто с лица земли. Приходилось начинать всё сначала. И он один стал перестраивать фундамент. Сколько крови, «quanto sangue», понадобилось для этого! Но без такого цемента не обойтись, иначе постройка долго не простоит. Граф Бруно только сейчас обнаружил, что именно этого цемента не хватало во всех тех постройках, которые он возводил доныне. Всё, что он до сих пор делал или думал, что делает, любил или думал, что любит, было лишь игрой… Но какой восхитительной игрой!.. При воспоминании о ней к горлу подступали рыдания, сердце раздирала тоска. Да, только игра! И что удивительного, если простое дуновение, дрожь земной коры развеяли его игру по ветру?.. Оставалось лишь то, что не смертно: страшный Дух вечно Единого, его неумолимый свет и его неумолимый покой. Бруно обнаружил свет в недрах той пустоты, которая теперь жила в нём и во взгляде умирающего ἀθάνατος'а. Он обнаружил его под пеленой мумий древних тринакрийских и ионийских мыслителей, которыми доныне любовался как драгоценной музейной редкостью. Они явились перед ним в их истинном свете, в том насыщенном катастрофами воздухе, которым дышали они и дышал он. Они стали ему сродни. И теперь, когда он по их следам довершил своё ϰατάϐασις εἰς Ἄδον — своё схождение в ад, их трагическое и ясное видение мира стало его видением.
К счастью, оно завладело не только его умом, — предсмертная улыбка юного друга завладела и его сердцем. В последнем вздохе мальчика он почерпнул Приятие — εὐδαιμονία. И если не в его власти было запретить ранам открываться вновь в ночи (в ночах!), лишь ночь была тому свидетелем: кровь, льющаяся из ран, низвергалась во мраке; и Бруно, сам жертва, распростёртая на ложе, сжимал сердце обеими руками, он приносил свою кровь в жертву небесной Гармонии, он был душераздирающим её аккордом. И когда наступал день, его равнодушный свет открывал людям не преходящую муку, а вечную Гармонию.
Гибель всех близких сделала Бруно единственным обладателем родовых богатств. Они тяготили его. Но не так уж трудно было найти им достойное применение. Как раз в это время Италия, наконец, удосужилась заметить то неслыханное варварство, в котором коснел забытый богом и людьми несчастный Юг — Mezzogiorno. Целое поколение великодушных людей посвятило себя разрешению почти неразрешимой задачи — вырвать из неумолимых когтей смерти эту дикую и гнилостную землю. Даже парламент — парламентские говоруны — предлагали если не действенную помощь, то хотя бы законы, долженствующие помочь. Частная инициатива, стараясь возместить пустые обещания государства, создавала благотворительные общества и общества возрождения Базиликаты и Калабрии. Граф Кьяренца отдал большую часть своего состояния на устройство диспансеров, сиротских приютов и школ.
