У здания суда поджидала толпа чернорубашечников: они чуть не растерзали дерзкого свидетеля. Этот урок не научил Бруно осторожности, зато у него прибавилось иронии и умения владеть собой. Тщетно его высокие покровители старались отвратить опасность, уговаривали Бруно не искать её. Совершенно закономерно наступил такой момент, когда его перестали щадить. Он отказался выехать за границу и, хотя жить в Италии становилось для него с каждым днём всё труднее, решил остаться, пока не иссякнет последняя возможность облегчать страдания угнетённых, помогать им. И настаивал на своём мягко, но непреклонно. Когда же явная помощь стала невозможной, он стал творить добро тайно, с чисто итальянским юмором разрушая все козни бдительной полиции; он переписывался или сотрудничал с политическими противниками фашизма в делах, продиктованных чисто гуманистическими соображениями.
Очутившись под «domicilio coatto»[314], он ухитрился продолжать свою деятельность чуть ли не на глазах своих снисходительных тюремщиков. В душе почти каждого истинного итальянца живёт дух старинной Commedia dell’ Arte, и поэтому в самые трагические минуты он весел сердцем и в самых безвыходных обстоятельствах не падает духом. Важный и строгий граф Кьяренца удачно сочетал таинственное могущество тибетских лам с уловками Пульчинелло, дабы заставить своих стражей помогать ему в той опасной игре, которую он вёл ради блага человечества, забывая, что ставкой может быть его собственная голова.
Подурачив вволю своих надзирателей, он разослал их по всему городу, приказав отнести по указанным адресам послания самого компрометирующего характера (добавим, что его долгоносые стражи не почуяли подвоха); накануне того самого дня, когда его должны были арестовать и выслать на Липарские острова, он, предоставив добрым карабинерам дожидаться его не «под сенью дерев», а, попросту говоря, у дверей уборной, сам выбрался оттуда через окошечко, выходившее на лестницу (в пятьдесят шесть лет он был проворен и гибок, как гимнаст). Не торопясь, словно на прогулке, пересёк он пьемонтский городок, где и так чересчур задержался из-за своих собственных дел, а также попечениями полиции, выбрался на окраину и продолжал идти весь день и всю ночь, неутомимо и уверенно; когда же перед ним выросла стена Альп, он начал подъём.
Вот здесь-то и пригодился ему тибетский опыт. Местность он знал довольно хорошо и имел при себе карту генерального штаба; однако для путешествия по ледникам, особенно сейчас, в начале зимы, он был снаряжён недостаточно, ибо, вместо того чтобы избрать обычный перевал, где он несомненно попал бы в западню, Бруно предпочёл идти прямым и опасным путём через Сен-Теодул. К счастью, среди жителей высокогорной долины он нашёл сообщников, которые, не подавая вида, что понимают его замыслы, дали путнику башмаки с металлическими шипами, связку верёвок, кирку, пастушеский плащ и мальчишку-проводника, наказав последнему вернуться с полпути. Тем не менее опасность подстерегала беглеца: желая избежать встречи с фашистскими пограничными постами, Бруно пошёл прямиком через снега и заблудился. Целую ночь ему пришлось провести, прижавшись к обледенелому откосу, на краю пропасти, и он наверняка бы замёрз, если бы не научился в своё время у тибетцев приводить себя в состояние «тумо», позволяющее посредством психофизиологических методов возбуждать в своём организме внутреннее тепло, благодетельное действие которого испытал на себе и воспел в поэме великий аскет и стихотворец Миларепа. Чуть не падая от усталости, покрытый ледяной бронёй, с заиндевевшими ресницами и сосулькой вместо бороды, доплёлся Бруно до швейцарской территории, до надёжного убежища, где охотники за сернами обогрели путника у пылающего очага и напоили его горячим. Только тут Бруно понял, с какой мертвящей силой сжимал его в своих объятиях холод, против которого целых пятнадцать часов боролось его внутреннее пламя. Он чуть было не погиб от этого, если бы не глубокий сон и пот, который буквально заливал его. Славные люди, охранявшие покой незнакомца, поставили его на ноги; он спустился вместе с ними в Цермат, отдохнул там два дня и спокойно сел в Вьеже в симплонский поезд, направлявшийся в Париж.
