В воображении Жорж создала себе совсем иную Аннету, чем та, что стояла сейчас перед ней. Создала её хоть и не по своему образу и подобию, но во всяком случае из родственных себе элементов. Ибо ей приятна была мысль, что, зачиная свою дочь, отец был весь во власти этого образа. Жорж понимала, что всё это не так, посмеивалась над собой и всё же лелеяла в душе свою сказку.
Выдуманная Аннета вводила её в мир страстей, куда сама Жорж не так уж стремилась проникнуть: двойник освобождал её от этой необходимости, брал на себя все тяготы. Уже несколько лет нянчилась она со своей мечтой, отнюдь не лихорадочной, не бурной, и вся прелесть мечтаний заключалась в том, что можно было пережить приключение той, другой Аннеты — пережить, конечно, на свой лад, со всеми удобствами, рассказывать их себе перед сном, уткнувшись в подушку, как бесконечный роман. Жорж выдумала себе на потребу целый мир страстей и жила в нём как лунатик, жила по чужой воле. Реальная жизнь ничуть от этого не страдала.
Игра воображения была противовесом, в котором нуждаются такие сильные натуры для сохранения необходимого равновесия.
Таков удел множества женщин — с виду спокойная, размеренная жизнь верной жены, а в глубине, в самой глубине души, безумная любовь, подвигающая на романтические приключения, — клапан для выхода энергии и несбывшихся желаний. Мой Кола из Неверского края, лютый насмешник и мудрец, сказал бы мужьям:
«Да не огорчайтесь вы, если то, что создано из вашего ребра, спит с облаком! Уж если не избежать вам участи рогача, так пусть вам наставляют рога в мечтах! Мир им, мечтам и мечтательницам! Когда они возвращаются обратно из долгого пути, улыбаясь чему-то, удивлённо подымая на вас окружённые тёмной тенью глаза, и не слышат ваших слов, улыбнитесь же ласково вашей мореплавательнице! Родной очаг по возвращении будет ей вдвое жарче…»
Далеко не все они так невинны (но многие всё же невинны), как Жорж. Её отличала невинность самого высокого полёта — та, что не мечтает ни о хорошем, ни о плохом. Она мечтает… И всё. Ласточка реет в небе…
И вот сейчас наша ласточка очутилась нос к носу со своей мечтой. А мечта, оказывается, вовсе не та, за которой гналась она так долго. Аннета не была ничьим двойником. Аннета была Аннетой, самою собой и ничем больше…
Но разве это так важно? Ласточка мигом разинула клюв, и в него попалась Аннета. Какое счастье, что Аннета существует! Она могла быть какой ей заблагорассудится! И такой она была нужна Жорж.
Они смотрели друг на друга. Жорж, взрослая девушка, Жорж, сильная, резкая и весьма решительная особа, вдруг застеснялась, застыла на месте, только грудь её вздымалась от волнения да на губах появилась до глупости простодушная улыбка. И Аннета — седые волосы, безмятежно спокойный лоб, усталое лицо, огромные глаза, умные глаза навыкате, чья зеркальная поверхность вбирала в себя всё — и в первую очередь смятенную и бурную любовь этого взрослого ребёнка. И под взглядом этих глаз сердце незадачливой амазонки растаяло и сильные её колени подогнулись. Она чуть не расплакалась от стыда. А когда осмелилась, наконец, поднять опущенные ресницы, её встретила всепонимающая улыбка Аннеты; быстрым движением Жорж спрятала своё побагровевшее личико на груди той, что прочла все её тайны, и обняла изо всех сил. Аннета даже вскрикнула:
— Стой! Стой! Да она меня совсем задушит!
Пристыженная Жорж разжала объятия. Аннета приподняла её голову и увидела красное, сияющее, счастливое и смущённое лицо и две крупные капли, повисшие на ресницах. Граф Бруно хохотал, хохотала Аннета, и даже Жорж, по-детски вытирая слёзы руками, тоже захохотала. Тогда Аннета спросила:
— Кто же дал мне эту дочку?
И Жорж ответила:
— Жюльен Дави. Я его дочь.
Огромные глаза Аннеты открылись ещё шире. Она ничего не сказала. Положила обе руки на плечи Жорж и молча поглядела на неё. Потом произнесла:
— Что ж! Я тебя удочеряю.
