Прибытию графа Бруно в Париж предшествовали слухи о его бегстве; сначала их по глупости распространили, потом по глупости стали отрицать, но достоверность их подтверждалась злобой его смущённых, посрамлённых стражей, а особенно яростью самого главаря, вымещавшего свой гнев на полицейских спинах. Итальянские эмигранты, предупреждённые из Швейцарии телеграммой, устроили Бруно на парижском вокзале торжественную встречу; и на целую неделю граф Бруно стал добычей репортёров. Но хитроумный итальянец не так-то просто дался им в руки; своё бегство из Inferno[315] и своё сальто-мортале через горный хребет он расписал в таких тонах, что получилась настоящая сцена из венецианской комедии. Смех парижан по адресу одураченного тирана, как кинжалом, ударил его в грудь. И по ту сторону Альп воцарилось молчание: так молчать умеет только бешеная злоба. Целых две, если не три недели европейская хроника питалась приключениями графа Бруно. А сам герой, спасаясь от славы, согласился на предложение Жюльена Дави — переждать бурю в его тихом жилище. После долгих лет близости на расстоянии оба искренне обрадовались наконец-то состоявшейся встрече; закрыв дверь от назойливого вторжения любопытных, они подолгу беседовали, но не политика была главной темой их бесед. С первого взгляда они признали друг друга; ведь недаром же оба исчерпали до дна трагический опыт человеческой жизни, недаром оба выбрались из бездны, каждый своим путём, каждый прорубая своей киркой ступеньки в ледяной стене ужасов. Но ступеньки у обоих оказались разными. И тем более кирки. И руки. И разум. Один избрал ребро склона, озарённое солнцем. Вернее, солнце избрало его. А другой выбрал тень. Но оба они достигли почти одного и того же уровня! И обменивались взглядом братского понимания.
Нередко их беседа прерывалась — озарялась — появлением Жорж. Она сияла тогда блаженным сиянием своих восемнадцати лет; и кроме того, она влюбилась в старого альпиниста; понятно, в первую очередь её покорили его спортивные рекорды. И, обнаружив в ней здоровую и беспечную радость, зовущую к занятиям гимнастикой, к физической разрядке и приключениям, Бруно с особым удовольствием рассказывал девушке о путешествиях по Тибету, не касаясь, конечно, тамошних своих исканий в области мысли. Целые часы болтали они на эти темы, меньше всего интересовавшие Жюльена, и старик Бруно, рассказывая, испытывал ту же детскую радость, что и Жорж, слушавшая его. С нежностью глядел он на круглое, весёлое и счастливое личико, любовался прекрасной позолоченной загаром кожей, словно высеченными из мрамора руками, шеей, щеками, блестящими глазами, ещё не омрачёнными тенью отвлечённой мысли, печали, страха, — ничего потустороннего; но
Как-то, когда все трое — Жюльен, Жорж и Бруно — сидели за столом и разговаривали, Бруно вдруг вспомнил об одной француженке, с которой он познакомился в поезде — вернее было бы сказать, на рельсах, — в Базиликате. Рассчитывая что-нибудь узнать о ней, он назвал её имя: «Госпожа Ривьер!» Жорж хлопнула в ладоши и, не подумав, воскликнула:
— Ой, Аннета?
Кто был удивлён сильнее? Бруно или Жюльен? Как мог Жюльен предположить, что его дочь знает ту, о которой никогда не было речи? Он не сумел скрыть удивления, и Жорж покраснела. Прикусила язычок, но поздно. «Была не была…»
И самым беспечным тоном эта скромница, дерзко блестя глазами, обратилась к отцу:
— Ведь ты её знаешь?
И, смеясь, повернулась к Бруно:
— Это папина большая приятельница!
И добавила:
— А я хочу, чтобы она стала теперь и моей приятельницей!
Жюльен сидел с таким смущённым видом, что даже Бруно обратил на это внимание; он нахмурил брови и кинул на Жорж суровый взгляд, приказывая замолчать. Но разве смутишь её таким пустяком!
«Слишком долго я её выслеживала! — думала она. — Пропустить такой замечательный случай. Ни за что!»
А вслух произнесла:
— Давайте её пригласим!
Не сдержавшись, Жюльен крикнул:
— Это ещё что за глупости?
— Очень просто, — отрезала Жорж. — Вот уже двадцать лет, как я хочу её видеть. И непременно увижу!
