Старые друзья встречались теперь регулярно. Оба свято оберегали от чужого посягательства часы, отведённые для бесед. Хотя Жюльен познакомился с Марком, с Ваней и Асей, хотя вскоре он стал у Ривьеров своим человеком, в их присутствии ему никак не удавалось окончательно оттаять и выйти из состояния скованности; его смущала не только Ася, но даже крошка Ваня, — Жюльен не умел разговаривать с детьми. Один только Марк читал скрытую за озабоченно нахмуренным челом учёного неустрашимую, суровую мысль и жадно стремился найти ей разгадку. А Жюльена пугала иная загадка: он смущался под инквизиторским взглядом этой молодёжи, не в силах понять её интересы, её иронию и резкость. Тогда он искал прибежища у Аннеты, которая так же хорошо, как и сам Жюльен, знала его слабости и гораздо лучше, чем он, знала величие его печальной души, его гордой души, — Аннете не нужно было ничего объяснять. Даже не произнося ни слова, при одном её приближении, он сбрасывал груз с души, перенасыщенной электричеством. Аннета принимала это как должное; лишний груз не тяготил её, скорее давал большее равновесие, и судно ещё устойчивее сидело в воде. Так свершался вновь обретённый в душе друга тайный закон их бытия. Годы любви миновали, сейчас речь шла о большем (и о меньшем). Должен был прозвучать финальный аккорд, замыкающий предначертанную кривую двух судеб, двух человеческих уделов. И чаще всего ночью каждый у себя дома, в своей постели, думал об отсутствующем и преисполнялся к нему благодарности, и без слов каждый понимал, что всегда, все эти годы, жил в сердце друга.
Но неодинаково были заселены два эти прибежища: в доме Аннеты Жюльену отводилась только одна комната. В доме Жюльена мало было вещей и людей: там жили только Аннета и Жорж, да и те лишь на бивуачном положении, а всё остальное пространство было загромождено книгами и идеями. Ну и пыли же там было, паутины!.. А в доме Аннеты было даже тесно: тесно от минувшего, тесно от настоящего; и если там пустовали комнаты, то лишь в ожидании того, кто мог прийти завтра и придёт непременно. Нет, неравная была это игра! Да и не может она быть равной. Не существовало бы игры, не существовало бы самой жизни, если бы не было того, кто проигрывает, и того, кто выигрывает, того, кто больше даёт, и того, кто берёт больше. Жюльен принадлежал к первой категории игроков, он мог больше дать, он давал больше, имея в своём распоряжении больший запас привязанности. Аннета же не могла располагать той долей, что была или будет отдана другим (ведь будущее тоже удерживает свою долю). Доля, отведённая для Жюльена, была немалая. Ему бы следовало удовольствоваться ею. А если всё же её не хватало, чтобы утолить голод, так это уж его собственная вина: когда сердце Аннеты почти целиком принадлежало ему, он его упустил. Теперь довольствуйся частицей, которую сберегли для тебя. И он довольствовался.
Тем не менее он сожалел, упрекая себя за это чувство, за то, что не сумел завладеть всем её сердцем, особенно той его долей, что получил, не прося, пришелец, новый друг: граф Бруно.
Этому счастливчику, — человеку счастливому вопреки всем обрушившимся на него ударам судьбы, — достаточно было появиться в любом доме, чтобы привлечь к себе все сердца. «Veni, vici…»[320] Бруно считал, что так и должно быть. А вслед за ним и остальные считали, что так и должно быть. Обе стороны были довольны. Не то было с Жюльеном — с ним приходилось повозиться, прежде чем раскусить орешек, и от твёрдой скорлупы надолго оставался во рту вкус горечи. А тут и орешек, и скорлупа — всё оказывалось мягким и сладким. Без всякого сомнения, мягкость графа Бруно составляла добрую половину его очарования, не говоря уже о его приветливости, доброте и врождённой привлекательности. Он шагал, не отбрасывая тени. Все тяготы жизни растворялись в ласкающем сиянии его голубых глаз, которые смотрели вокруг не без кокетства, совсем, впрочем, невинного. Этот старик, вернее дитя, с шелковистой седой бородой, которую он, словно кошачью спинку, нежно поглаживал своими тонкими пальцами, испытывал потребность быть любимым всеми и любить всех. Это не мешало ему судить о ближних так ясно и здраво, так глубоко проникать в чужую душу, так безошибочно прикасаться к самой чувствительной точке больного места, что человек невольно приходил в замешательство; однако прикосновение это было столь нежно, столь метко, что доставляло людям даже наслаждение. И благожелательный хирург умел установить с готовым на всё пациентом таинственную близость, ключ к которой хранили оба.
