— Нет уж, прошу меня от такой компании уволить. Я уважаю всё.
— Всё уважаете? Вы? Ха-ха-ха!
— Ничего не «ха-ха-ха». Я люблю, и я борюсь, следовательно я уважаю.
— Правила игры?
— Нет, противника. Нельзя хорошо драться, если не веришь в силу противника.
— Претворяя свою веру в upper-cut![319] С этим я согласна!
— Ты, кроме игры, ничего не признаёшь.
Возможно, из двух этих женщин та, что не признавала ничего, кроме игры, искренне забывала, что это игра. Но обе не отдавали себе в этом отчёта.
Они вместе поднялись по лестнице. У Жорж был свой ключ. Она оставила Аннету в передней.
— Папа, — крикнула она, отворяя дверь в кабинет, — разреши представить тебе твою хорошую приятельницу.
Если бы гром небесный ударил в Жюльена, он и то не так был бы поражён. У него не хватило сил даже подняться навстречу гостье.
— Простите меня, — начала Аннета. — Ваша дочь, Жюльен, сущий бесёнок. Как это вы ухитрились произвести такую на свет?
— Я-то знаю, по какому образцу меня скроили! — крикнула Жорж.
Аннета ласково подтолкнула её к дверям.
— А ты, детка, пока оставь нас. Уходи-ка отсюда! И не пытайся подслушивать у дверей — я тебя хорошо изучила.
Жорж запротестовала.
— Да, да, да, да, — настаивала Аннета. — Ты и так знаешь чересчур много, хотя знать тебе этого вовсе не полагается… И теперь живо — убирайся. Уж не вообразила ли ты, что для твоего удовольствия мы будем разыгрывать здесь сцену стариков из «Арлезианки»?
Жорж со смехом позволила выпроводить себя из кабинета. Аннета подошла к письменному столу, за которым сидел, не шевелясь, как каменное изваяние, Жюльен.
— Мой старый друг, — произнесла она, протягивая ему руку, — неужели вы боитесь старой женщины?
Жюльен резким движением оттолкнул кресло, схватил протянутую ему руку и молча припал к ней лбом. Аннета села. Он сам и не подумал предложить ей стул.
— Не сердитесь на меня за то, что я пришла сюда! Так надо было. Если бы я не пришла, вы никогда бы ко мне не явились. Верно ведь?
— Да, — согласился Жюльен. — Никогда.
Он поднял голову и взглянул на Аннету; его губы тронула слабая улыбка, благодарная, почти боязливая.
— Хорошо, помолчим немного! — сказала Аннета.
Старые друзья пристально смотрели друг на друга. Каждый изучал лицо другого, такое знакомое лицо, видел на нём следы прожитой жизни. Сколько же морщин на фасаде дома! Но зато на нём лежит теперь патина теней и солнца, как на тех фронтонах древнего Рима, которые являют зрителю следы времени, царственную безмятежность, не поддающуюся бегу веков. Они не делились своими мыслями. Аннета читала в этой книге за семью печатями, которая не желала открываться, — а сейчас ещё меньше, чем когда-либо: ведь Жюльен знал, что за ним наблюдают, и ему так много хотелось скрыть от неё. Аннета без труда догадалась об этом и прониклась жалостью к этой душе, так и не раскрывшейся в течение всей своей жизни, к одинокой душе, которая больше страшилась привязанности, чем вражды, ибо не привыкла к любви и боролась с ней лишь одним оружием — бегством.
Аннета первая прервала молчание.
— Благодарю вас, — сказала она, — за то, что вы мне дали юную подругу.
— Она ваша, — ответил Жюльен. — Это лучшее, что у меня есть.
— Вы прожили прекрасную жизнь, — с серьёзной улыбкой произнесла Аннета.
— Злейшему врагу не пожелаю такой жизни, — с горечью отозвался он.
— И я не пожелаю, ибо никто другой не был бы достоин её вынести.
— Вы, стало быть, знаете?
— Знаю. Знаю о ваших битвах. Читала вас. А то, чего не читала, видела (Аннета прикрыла глаза)… И горжусь вами.
Он затрепетал:
— Я… тем, что я есть сейчас… тем, что я стал… Я — ваше творение!.. И я кладу всё к вашим ногам.
Теперь затрепетала Аннета:
— Что же я для вас сделала?!
— Вы сделали меня.
Снова раскрылась бездна молчания. Оттуда хлынул поток жарких чувств… Жорж за стеной напрасно прислушивалась и бормотала с досадой:
— Что они там оба умерли, что ли?
Аннета подняла на Жюльена свои увлажнённые сияющие глаза, к которым был прикован его взгляд — взгляд верного, преданного пса, и ток крови от сердца хлынул к лицу; но для Жюльена эти побагровевшие щёки, этот покрытый красными пятнами лоб были прекраснее самой красоты. И Аннета сказала:
— Значит, мы не загубили
Жюльен чуть было не ответил:
«Это я-то? Не загубил? А чему она послужила?»
Однако, взглянув на сияющее радостью лицо Аннеты, он почувствовал, что это было бы прямой неблагодарностью; ему захотелось упасть перед ней на колени; но порыву помешало моральное оцепенение и природный порок — скованность: Жюльен вдруг увидел себя со стороны — старого смешного человека. И пробормотал:
— Если я не погубил
Они обменялись улыбкой безмолвной и строгой благодарности. Потом Аннета поднялась с места:
— На сегодня хватит счастья.
Она направилась к двери. На пороге он спросил:
— Когда же продолжение?
Она ответила:
— Когда вы сами придёте за ним.
Врата дней открылись вновь.
