Длительная борьба, которую долгие годы вёл Марк против своих чудовищ, один, в тишине, не делясь даже с самыми близкими людьми, вдруг стала легче от присутствия старшего, который всё понимал без слов и умел, поглаживая буйную гриву чудовищ, усмирять их без хлыста и без шпор. Согласие беспокойного «я» с миром (это ещё полдела!), согласие этого «я» с самим собой, которого достиг граф Бруно, проникало, словно посредством осмоса, в мятущуюся душу Марка. Можно было даже подумать, что он внезапно прозрел глубокий и умиротворяющий смысл собственных своих терзаний, своего самоотречения, увидел в них положенный выкуп за «освобождение в себе чистой человечности».
От Бруно Марк впервые услышал эти прекрасные стихи и веймаровскую «Ифигению»[323], которая стала для этого умиротворённого Ореста из Мессины любимейшей сестрой.
И проблема насилия, на которую неизбежно наталкивался Марк, — насилия, неразрывно связанного с борьбой, насилия, от которого не свободно любое действие, пусть совершенно лишённое всякой воли к насилию, как, например, Сатьяграха[324] Ганди (разве не насилие — отказ от всякого сотрудничества, необходимейшего условия существования, отказ, подобный пневматическому насосу, выкачивающему весь воздух и грозящему удушьем), эта жестокость, которой, как клеймом, отметила природа каждый наш жест, дыхание наших уст, раз мы хотим жить и живём, — даже эта жгучая проблема перестала жечь натруженные лёгкие Марка, и произошло это благодаря нежданной снисходительности и спокойной иронии его старшего друга. Бруно толковал о странных идеях «служения ближнему и сострадания к нему», которые он обнаружил в вихре снежной пыли, крутящейся на высоких плато Азии, и улыбка его недвусмысленно говорила, что его так легко не проведёшь. Человеческий разум, повсеместно являющийся по сути дела тем мылом, которое наиболее радикально отмывает руки, запятнанные грязью или кровью, этот разум отвёл подобающее место преступлению в религии сострадания, которую проповедовали благочестивые отшельники. Они сумели убедить себя, что убийство — простая случайность в длинной цепи перевоплощений человека и может в иных случаях сыграть роль спасительного толчка и наставить убиенного на путь истины. Следовательно, это акт милосердия, ибо благодаря ему злодей не погряз окончательно в аду и имеет прекрасный случай искупить свои грехи.
Само собой разумеется, Марк возмутился: он обрушился на всех этих «попов». Бруно встал на их защиту с той снисходительностью, которая хуже всякого осуждения: в его словах так и слышалось («Имеющий уши, да слышит!»), что между этими преступлениями из сострадания и теми будничными преступлениями, которыми, так сказать, окаймлена жизнь честных людей, разница не больше, чем, к примеру, между крупной купюрой и той же купюрой, разменянной на мелочь.
В обществе, созданном человеком на свою потребу, невозможно обходиться без этой мелочи, без разменной монеты преступления, именуемой правосудием, которое оставляет за собой право располагать жизнью неправедного ради спасения общества (люди набожные для вящего спокойствия добавляют: «ради вечного спасения наказуемого!»).
Бруно умалчивал о том, что сам он уже вышел из этого общества. «Тропа», которую указывали проповедники тибетской мудрости, шла дальше этой первой стадии «справедливой и добродетельной деятельности»: она вела прямиком на постоялый двор под вывеской «преодолённая деятельность». Путник оставлял на пороге «действие» и обнаруживал за дверью «бытие», чистое, как солнце. Этой тайны Бруно не открывал никому, а ведь благодаря ей от него исходил отблеск горных вершин, живительный для глаз каждого, кто с ним встречался. Но он поостерёгся доверить ключ Марку: ещё не пришёл час для него вкусить от плода, взращённого по ту сторону действия, это не удел молодости! Тому, кто не переступил линии водораздела, откуда один путь — вниз, к закату, тому этот плод станет ядом… Подымайся же, друг мой, подымайся и действуй! Там, в конце пути, — бытие. А сначала действие!
Бруно не думал, подобно Жюльену: «К чему действовать? К чему жить?»
Существует два вида человечества (как говорят во Франции о судейских чиновниках): человечество «сидячее» и человечество «стоячее». Жюльен целиком принадлежал, равно как и вся его братия, кабинетные учёные, к тому виду, что живёт и умирает, так и не оторвав зада от стула. И, однако, он делал поистине героические усилия, чтобы поднять свою мысль! Немощными своими руками он бросил её, как скалу, в поток действия. Но напрасно потрясла она стены старого общества, — она рикошетом вернулась к неудачному дискоболу, она свалилась прямо на него. И вечерами, отходя ко сну, он, насупившись, твердил:
— Господи боже мой, ну и тяжёлое же это бремя — человечество!
