— Конечно, получит… Но какое же? Что вы мне предлагаете?
Он снова стал с жаром описывать свою политическую карьеру, будущее, о котором мечтал, свои чаяния — личные и общественные — во всём их величии. Она послушала его; потом мягко остановила в самом разгаре речи, ибо тема эта ему никогда не надоедала.
— Да, Рожэ, — сказала она. — Конечно. Это очень, очень интересно. Но по правде сказать — вы только не обижайтесь! — я не верю так же твёрдо, как вы, в то дело, которому вы себя посвятили.
— Что? Вы в него не верите? Да ведь вы же верили, когда я говорил вам о нём в начале нашего знакомства в Париже…
— Я несколько изменила своё мнение, — ответила она.
— Что заставило вас его переменить? Нет, нет, это невозможно… Вы опять его перемените. Моя великодушная Аннета не может стать безучастной к народному делу, к обновлению общества!
— Да я к нему и не безучастна, — сказала она. — Я безучастна только к политическим проблемам.
— Одно с другим связано.
— Не совсем.
— Победа одного повлечёт за собой победу другого.
— Сомневаюсь.
— Однако это единственный способ служить прогрессу и народу.
(Аннета подумала: «Служа самому себе». Но ей стало стыдно.)
— А я вижу и другие.
— Какие же?
— Самый старый и пока ещё самый лучший. Способ тех, кто следовал за Христом: отдавать всё, бросать всё и вся во имя служения людям.
— Утопия!
— Да, пожалуй. Вы не утопист, Рожэ. Я так думала на первых порах. Я разуверилась в этом теперь. В политической деятельности вами руководит практическая жилка. Вы очень талантливы, и я убеждена, что вы добьётесь успеха. В деле вашем я сомневаюсь, зато не сомневаюсь в вас. Перед вами великолепная карьера. Я предсказываю вам, что вы будете лидером партии, признанным оратором, сколачивающим в парламенте большинство, министром…
— Полно, перестаньте! — воскликнул он. — «Макбет, ты станешь королём!»
— Да, я, пожалуй, вещунья… для других. Но вот досада — не для себя.
— А ведь тут всё ясно! Если я стану министром, то и на вас это отразится… Скажите откровенно, разве вы этому не обрадуетесь?
— Чему? Если стану министершей? Господи! Да ни чуточки! Простите, Рожэ, — за вас, конечно, я порадуюсь. И если я буду с вами, то, конечно, постараюсь как можно лучше играть свою роль, счастлива буду помочь вам… Но (вы ведь хотите, чтобы я была откровенна, не правда ли?) сознаюсь: такая жизнь не заполнила бы, отнюдь не заполнила бы моей жизни.
— Это вполне понятно. Женщина, созданная для того, чтобы стать спутницей жизни политического деятеля, — возьмите, например, такую замечательную женщину, как моя мать, — этим не ограничится. Истинное её назначение — у очага. Её призвание — материнство.
— Знаю, ведь никто и не оспаривает, что это наше призвание, — проговорила Аннета. — Но (я боюсь вам это сказать, боюсь, что вы меня не поймёте)… я ещё не знаю, что мне даст материнство. Я очень люблю детей. Думаю, что буду очень привязана к своим… (Вам не нравится это слово? Да, вам кажется, что я холодна.) Быть может, буду обожать их… Возможно. Не знаю… Но мне не хочется рассуждать о том, чего я не чувствую. И, откровенно говоря, это «призвание» во мне ещё не совсем проснулось. А сейчас, пока жизнь не разбудила во мне того, что мне неведомо, я считаю, что женщина ни в каком случае не должна всю свою жизнь отдавать любви к ребёнку… (Не хмурьтесь!) Я убеждена, что можно очень любить своего ребёнка, добросовестно исполнять домашние обязанности, однако надлежит беречь богатство своего «я» во имя того, что важнее всего на свете.
— Важнее всего?
— Во имя своей души.
— Не понимаю.
— Как заставить другого постичь твою внутреннюю жизнь? Слова так туманны, так неясны, нелепы! Душа… Смешно говорить о своей душе! Что это значит? Не объяснишь, что. Но она есть. Это — я сама, Рожэ. Самое во мне правдивое, самое сокровенное.
— Разве вы не отдаёте мне всё самое своё правдивое, самое сокровенное?
— Всё отдать не могу, — сказала она.
— Значит, вы меня не любите?
— Нет, Рожэ, люблю. Но всё отдать никто не может.
— Это не любовь. Когда любишь, нет и мысли, что надо сберечь что-то для себя. Любовь… любовь… любовь…
И он разразился длиннейшей речью. Аннета слушала, как он восхваляет в выспренных словах полную отдачу самого себя, радость самопожертвования ради счастья любимого человека. И думала:
«Милый, зачем ты всё это говоришь? Воображаешь, будто я этого не знаю? Воображаешь, будто я не могла бы принести себя в жертву тебе, если понадобилось бы, и не обрела бы в этом радости? Но при одном условии: чтобы ты этого не требовал… Почему ты требуешь? Почему ты ждёшь этого так, словно это твоё право? Почему нет у тебя веры в меня, в мою любовь?»
Наконец, он замолчал, и она сказала:
— Всё это великолепно. Я не способна, как вы знаете, так блистательно выражать свои мысли. Но при случае, может быть, я была бы способна это почувствовать…
— Может быть! При случае! — воскликнул он.
