Да, оно — крест Голгофы. Под его тяжестью падал богочеловек, а не под тяжестью жалкого деревянного креста. Жюльена томили мысли о муках несправедливости, сатанинском безумии человечества прошедшего, настоящего и будущего. Человек обширной культуры, он во всём и в ней самой видел вечную одержимость человека — палача и жертвы. И мучительно тяжело было нести этот крест одному. Ибо он, Жюльен, был достаточно благороден и ни разу не пожелал взвалить непомерную ношу на плечи ближнего. Лишь взгляд Аннеты мог прочесть его муки и облегчить их. Он лишён был того удобного выхода, который нашёл Бруно, сбросив бремя человечества в лучезарную мечту об океане Космоса. Жюльен не порвал привязи, удерживающей его на нашей земле — извечном поле, куда загнано человеческое стадо; он разделял общую участь. Один путь к освобождению знал он — стряхнуть с себя все иллюзии, которыми и живёт человек. С тех пор как открылись его глаза и порвалась его долгая связь с религией, он проник взором до дна отрицания (но нет у отрицания дна!). Он не принимал даже христианскую идею бессмертия, под чарами которой прожил половину жизни. И так как он лучше других знал, какие видения встают перед глазами христианина, то с горьким удовольствием взирал на ребяческую жадность, которая стремится любой ценой сохранить в вечном преходящие субстанции и формы. И так же мало владели им кумиры ума и сердца: наука, искусство и любовь. Ясно видел он их границы и подымающуюся от них дымку — дым опиума. В Жюльене жил демон-разрушитель, и один лишь Жюльен знал, на что способен тот в зловещих приступах шутовства. Но его природная доброта держала демонов в узде, ибо он боялся убить веру и надежду слабых и испытывал неудовлетворённую, неосознанную потребность в нежности, в которой ему отказала жизнь. И вот, наконец, к нему пришла в лице Аннеты дружба; он не заикался о ней целых двадцать лет, но ему открылся через неё смысл жизни, тот самый смысл, которого он не признавал за жизнью. Он видел, как через эту дверку к нему неслышным шагом возвращаются вера и надежда, возвращаются все те иллюзии, которые ушли от него в другую дверь. Он знал… Но отрекался, отрекался сознательно. Он готов был униженно принять всё, лишь бы иметь то, во что можно верить, то, что можно любить, перед чем можно преклонить колена. Так велика жажда души — узницы, томящейся за решёткой разума, — пустить свои корни в землю и вобрать в себя её живую кровь, чтобы жить.
Эта великая молчаливая любовь, замуровавшая себя, не ускользнула от внутреннего взгляда Аннеты. И если бы любовь заговорила, она была бы не столь захватывающей. Она согревала, как луч солнца, попавший между стен. Бедняга Жюльен всегда привык таить ото всех тепло своего очага. Он впускал к себе лишь свет, свет разума, который озаряет, а не греет. Но неизрасходованная теплота проникала сквозь каменные стены, к которым прикасалась рука Аннеты; она ощутила это приглушённое тепло старого трепещущего сердца! Сколько же в нём нежности и сколько грусти! Как он ей предан!
А сама Аннета в эти дни делила своё сердце между двумя старыми друзьями. Предоставь она сердцу свободный выбор, оно склонилось бы к Бруно. Бруно мог богаче одарить её. Но она могла богаче одарить Жюльена; а для такой женщины, как Аннета, одаривать другого — самая настоятельная потребность.
Как прекрасно было бы дать себя убаюкать огромной светозарной мечте, улыбчатой мудрости и ласковой нежности графа Кьяренца. Женская душа, уставшая от долгих лет одинокой борьбы, израненная, измученная, с радостью бы вверилась опеке спокойного и верного спутника. Но как устоять против безмолвного призыва (лишь она слышала этот призыв) того, другого, который был другом её юности, кто мужественно пытался сбросить с себя цепи тесного мирка и при этом сохранил всю свою бесстрашную проницательность, хоть и лишился счастья! Слишком разочарованный и слишком одинокий, чтобы достичь счастья собственными средствами, слишком гордый и слишком смиренный, дабы найти его в другом существе, которое было для него носительницей радости и надежды, он молчал, грустный и благодарный за то, что она терпит его при себе, уделяет ему уголок, пусть самый скромный, среди своих дружеских привязанностей. Но Аннета разглядела в глубине этого замкнутого сердца заглушённую мольбу; и её волновала трогательная неловкость этих рук, которые не решались протянуться к ней.
