И сколько бы он, Марк, ни открещивался, он принадлежал также к клану интеллигентов; с ними его связывали умственные интересы, страсть к логизированию и гордость «избранных», которую многократно и тщетно опорочивали. Но опыт последних лет показал ему со всей очевидностью, что на них рассчитывать не приходится! Дело тут было не столько в отсутствии ума, сколько в неумении претворять мысль в действие. Среди них было немало таких, которые столь же ясно, как сам Марк, видели положение вещей! Они знали даже, что надо делать. Но когда доходило до дела, они не желали себя тревожить. Одни с прирождённым благоразумием продувных и трусливых чинуш чурались всего, что могло нарушить их покой, прервать их сонный бег (рысцой, рысцой) к почестям и окладам (те, кто достиг известных степеней, уже не были заинтересованы в движении). Другие более или менее сознательно опасались любого потрясения основ: они бы уж как-нибудь на худой конец поступились своими устоявшимися привычками закоренелых буржуа и стерпели бы иной порядок, отличный от того, к которому прижились, но им была невыносима мысль о переезде: во время перетряски, не дай бог, ещё пострадают их стулья и бумаги. Они согласны были бы жить лет этак через сто после революционного взрыва, когда всё уляжется. А как же всё-таки заставить себя перебраться на новую квартиру, раз старый барак осуждён на слом? Ведь многие понимали, что он осуждён. И, желая прогнать прочь тягостную картину неизбежного появления в тиши своего кабинета шумных грузчиков, громко топающих и грубо хватающих вещи, они успокаивали себя:
— Ничего, на наш век хватит.
Вечный и трусливый припев, даже тех партий, которые в теории допускали революцию, — социалистов, буржуазных реформаторов…
Завтра, завтра! Делайте революцию завтра, когда нас, старших, уже не будет в живых!..
И последним ударом, ещё одним доказательством врождённого бессилия интеллигенции, её неспособности действовать, послужило то обстоятельство, что двое старших, которых Марк любил, чью независимость, бескорыстие, презрение к опасности уважал, что оба они — Бруно и Жюльен — ничего не предпринимали, не желали ничего предпринимать, чтобы приобщиться к общему неотложному делу! Только мыслить. Иногда говорить. В случае надобности изложить письменно своё мнение, если таковое у них спрашивают. В этом случае они излагали его с недвусмысленной ясностью. Но они остерегались навязывать его другим, даже если речь шла о спасении тех, кого они должны были принудить встать на свою сторону. Социальное действие тяжело, как цепи, а они не собирались носить этих цепей или накладывать их на другого. Эти свободные умы позабыли простейшие требования, предъявляемые землепашцу. Чтобы заколосилась нива, нужно сначала поднять целину, убрать камни, выжечь лес, а затем налечь посильнее на плуг и провести лемехом прямую, длинную и глубокую борозду — первую борозду! Тут уж не отделаешься «царственным жестом сеятеля». Тут нужно неволить, неволить упрямую землю, неволить волов, изнемогающих под ярмом, неволить свои руки, неволить своё сердце!
Для начала Марк тщательно просеял сквозь сито прекрасные речи своих старших — я имею в виду тех старших, что внушали ему своей жизнью уважение, в котором никогда не придётся раскаиваться.
Первое правило: не слишком полагаться на великие принципы, на «категорические императивы», пригодные во все времена и для всех народов, на истины абстрактные, царственно-непререкаемые, неоспоримые и вечные. Они применимы ко всему. И ни к чему не применимы. В мире, находящемся в состоянии постоянных изменений, неизменная истина — ложь, или хуже того: у порядочных людей, неспособных отличить ложь от истины, — она
Истинно лишь реальное, и первый закон честной мысли — изучить эту реальность со всей возможной тщательностью и из неё выводить свои правила, правила лояльные, мужественные, пригодные и для суждения, и для действия, а не для чего-то одного! И не для завтрашнего дня, не для всех времён, но для сегодняшнего, нашего дня, для немедленного применения здесь, на нашей земле, где я стою прочно и, сделав шаг вперёд, тотчас же чувствую под ногой новую точку опоры.
