Вот это-то и было самое трудное. Ибо трудно было Марку, как и большинству его сверстников-интеллигентов, найти себе настоящее место в рабочей среде, с которой он не был связан корнями, равно как и в среде второсортных политиканов, до того оглушённых собственными демагогическими воплями, что они разучились говорить по-человечески, слышат только свой собственный вой и не считают нужным мыслить. Для этого требовалось, чтобы пролетариат Запада прошёл через суровую школу дисциплины революционной партии, которая, как в России, подвергалась бы в течение полувека гонениям и казням, приобрела бы кровавый опыт борьбы, сотни раз неудававшейся, сотни раз начинаемой сызнова, пережила бы годы изгнания, годы размышлений. Парижская коммуна была лишь костром. И пламя этого костра пожрало всё подряд, без разбора, оно не оставило после себя ничего, кроме багрового отблеска в небе и дыма. Французские рабочие ещё не приобрели опыта социальных битв, которые им предстояло развернуть. И, без сомнения, приобретут они его ценой не одного поражения, как и революционная Россия до 1905 года. С той только весьма и весьма существенной разницей, что сейчас существовал Советский Союз — как пример и как опора. Надо было пойти на выучку к московским мастерам стратегии, но с полным знанием своей собственной страны, всех её возможностей, её духовных запросов, учитывая упорные попытки её старых партий Революции — этих ветеранов прошедших войн — и её молодых профессиональных союзов. Марк отныне занялся этим. Пока он был всего лишь учеником. Но он старался наверстать упущенное. Он хотел во всеоружии встретить тот день, когда произойдёт смотр всех сил.
Жюльен и Бруно наблюдали за его действиями. Они угадывали его намерения. И отнюдь не пытались отвратить от них Марка. Оба были достаточно свободомыслящими, чтобы понять замыслы юноши, изголодавшегося по действию, не признающего компромиссов. Но сами они не испытывали ни малейшего желания подражать Марку. Таков уж неизлечимый порок этого поколения интеллигентов, пусть даже самых искренних. Они слишком хорошо видят вдаль, чтобы хорошо видеть вблизи. Один видел — независимо от актёров — трагическую развязку: окровавленного Эдипа с вырванными глазами. Другой видел лишь игру: трагикомическую маску, скрывающую лицо всё того же Диониса с глазами пантеры, чело Грёзы жизни, увенчанной виноградной лозою. Пусть их даже подчас захватывала игра — они предпочитали следить за ней, удобно сидя в ложе. Напрасно кипятился Марк, стараясь сдвинуть их с места. Все его попытки рушились, встречая одобрительные взгляды друзей, для которых он, Марк, сам был частью спектакля. Если бы ему хоть пришлось бороться с ними! Какое там! Казалось, они говорили ему:
«Иди, мальчик! Ты нашёл свой путь. Иди по своему пути!»
Но сами держались в стороне. Они охотно доказывали, что ему надо действовать в согласии с его, а не их, законом. Они даже помогали Марку разрешать в его, а не в их, духе ту или иную сложную проблему, например вопрос о насилии. А Марка раздражала их манера снисходительного одобрения при явном нежелании сопутствовать ему. Как-то раз он с досадой сказал Бруно:
— Не могу больше видеть, с каким высокомерием вы относитесь ко всему, что я делаю или собираюсь делать.
— Это отнюдь не высокомерие, мой мальчик, — ответил Бруно. — Наоборот, я говорю вам «браво».
— Почему же тогда не «бис»? Вы бросаете мне это «браво», как акробату, идущему в цирк выполнять свой номер.
Бруно расхохотался и возразил:
— Я уже исполнил свой номер, дружок!
Марк, спохватившись, взял его за руку:
— Верно. Простите меня! У вас была своя, нелёгкая задача. Но если моя задача правильна, если вы её одобряете, почему же вы тогда не желаете сами принять участие?
Бруно ответил:
— Сейчас я в резерве, а вы в действующей армии. Каждому свой черёд!
— Когда идёт бой, — возразил Марк, — нужен каждый боец.
— Ваш бой, — ответил Бруно, — только эпизод великой битвы. Вы держите лишь один из флангов. Не беспокойтесь об остальной армии! Каждый корпус получил своё задание. Выполняйте ваше! Идите вперёд!
— А где же полководец? — спросил Марк.
— Он впереди, — отозвался Бруно, — как некогда на Аркольском мосту. Догоняйте его!
— А вы покинете нас на этом шатком мосту и не последуете за нами?
— Как знать? — ответил Бруно с своей обычной тонкой улыбкой. — Возможно, вы встретите нас на том берегу!
