Да, тут-то и крылась тайна. Наотрез отказываясь принимать участие в активных действиях, Бруно и Жюльен не тащились где-то позади, в армейском обозе. Между этими двумя столь различными людьми — Демокритом и Гераклитом, какими их рисует легенда, — существовало одно сходство: ускользнув различными путями из-за крепостной стены действия, которая опоясывает и защищает Град человеческий, оба, как часовые, охраняли его передовые рубежи повсюду, где завязывались самые опасные бои. И со своего наблюдательного пункта, находившегося отнюдь не в укрытии, а под перекрёстными залпами враждующих лагерей, оба никогда не уставали изучать бытие в его движении; их искушённая и безошибочная наблюдательность умела определить угол уклона, а их ум заранее пролагал русло потока. Ибо такова уж природа души нашего Запада, — она может обнаружить дверцу для бегства в мечту или даже в небытие, может сомневаться во всём, даже в целесообразности своих действий, может верить или не верить, — всё равно она, душа Запада, шагает, всегда шагает… «E pur si muove!»[333] Она не позволит себе искать столь лёгкого прибежища, как неподвижность, меланхолия или наслаждение, которое даёт одному сомнение, другому вера. Оседлав своё «Что я знаю?» так же прочно, как и своё «Верую», — подобно Россинанту или ослу Панчо, — душа Запада неутомимо движется. И это неустанное движение сливается с ходом миров в мастерской извечного часовщика. Идти — значит иметь веру, хочешь ты того или не хочешь! И эта вера посильнее веры в действенность молитвы. А молитва — это путь, который ведёт к Сущему. Но само Сущее прокладывает дорогу этому движению. Только благодаря движению Сущее наносит свою траекторию на чёрном фоне ночи.
Именно в силу этой непобедимой веры в жизнь, в её движение, Бруно и Жюльен, не принадлежавшие и не желавшие принадлежать ни к какой партии, неизбежно должны были сотрудничать с Марком. Когда они приглядывались к огромному телу человечества, оба опытным глазом, зорким, как рентгеновские лучи, сразу обнаруживали, где живая плоть и где мёртвая. И безошибочное чутьё подсказывало им выбор: там, где жизнь, там и их отчизна. Они обнаруживали её у отдельных людей или наций, которые в трагической формуле старого мира: «Умри и стань!» — становились на сторону великого обновления — пионеров новой науки, новой морали, нового общества, — на сторону всех тех, кто разрывает тесный пояс предрассудков и злоупотреблений («или распускает его на одну петлю», — как иронически замечал Бруно).
Дитя растёт, вчерашнее платьице сегодня ему уже мало. Мир — дитя века войн и всемирных революций — обрывал все завязки, срывал все покровы, низвергал богов, законы, которые ещё вчера были ему по мерке. И разве, подымаясь во весь рост, не стукнулся он головой, не пробил потолка древней солнечной системы, разве не поднялся он выше мириадов звёзд Млечного Пути, разве не уловил оком, словно медуз на дне морском, целые охапки иных миров, хвостатых комет, капелек семени великих спиральных туманностей? Разве смутится такой ум картиной потрясения общества, ударами тарана, разрушающего на всём земном шаре привычные устои старых городов? Даже Жюльен, этот буржуа, вскормленный традициями классической и католической Франции, даже Бруно, этот сицилийский дворянин, насквозь — до завитков раздушенной бороды — пропитанный греко-латинской культурой, — даже они искали не столько прошлое в будущем, сколько в прошлом рождающееся будущее и того юного Геркулеса, который уже в колыбели душит ядовитых змей. Они не косились и на взрослого Геркулеса, очищавшего своей дубинкой скифские степи. Их интересовали труды, предпринятые русской революцией, и они следили за её делами с сочувствием, не исключавшим критику; но критиковали они как старые друзья, которые жалеют, что уже не могут сами приобщиться к этим трудам и даже к молодым заблуждениям, — ко всему, что рождает новую Истину, новую Жизнь. И, чуя эти сожаления, Марк радовался своей молодости, радовался, что может войти в обетованную землю, на пороге которой замешкались старшие. Это было для него совсем новым ощущением. До сих пор он как-то не очень ценил свою удачу: обетованная земля и молодость казались ему проклятой землёй. Раньше, когда кто-нибудь из старших говорил Марку: «Вот счастливчик, вам всего двадцать лет!» — Марку хотелось дать говорившему пощёчину, ему слышалась в этих словах жестокая шутка… А если это не шутка, стало быть они просто идиоты! Но эти два человека слишком щедро заплатили жизни свою долю тягот, — если уж они сожалеют, что им нечего больше дать, следовательно им можно верить! И он не вправе воротить нос от обеда, ещё не попробовав супа.
