Его Ася и не воротила носа, хотя она сама не сумела бы объяснить, почему так происходит; её крепкие зубы готовы были жевать всё подряд — и хорошее и плохое; она не пресытилась жизнью и деятельностью, она испытывала голод и не нуждалась в доводах. Но Марк был бы весьма благодарен, если бы ему привели эти доводы, ибо его разум был не менее мощным двигателем, чем его инстинкт, и этот двигатель требовалось питать. Как ни изголодался Марк по действию, как ни дёшево готов был отдать свою жизнь, он черпал и силу и радость в сознании, что этот мир, что наш, теперешний мир, который, быть может, возьмёт у него, Марка, жизнь, достоин подобного дара, стоит подобной жертвы! И, словно идя навстречу тайным желаниям юноши, Бруно как бы вскользь приводил нужные ему доводы, беседуя с Жюльеном о великой эпохе. Какой? Нашей, той, что заставляет нас трудиться в поте лица, той, которая нас делает и переделывает и которую делаем, которую созидаем мы, простые каменщики, строители гигантского плана. За сумятицей и грохотом стройки, истощающей принесённые ей в жертву миллионы рабочих жизней, так же как во времена фараонов, мы не замечаем, как растёт пирамида: повседневные подвиги духа, изумительнейшие открытия и завоевания науки, новые озарения религиозной и революционной души, воскрешение древних рас, положенных во гроб, — Индии и Китая, — и появление великих вождей, таких, как Сун Ят-сен, Ганди и Ленин, в которых воплощено сознание героических народов.
Из своего общения с обоими старшими друзьями Марк почерпнул глубокое, непоколебимое успокоение. С помощью некоего осмоса Бруно передавал ему своё понимание (которое Марк ещё не успел проверить на опыте) бытия в движении и внушал ему свою веру в поступательный ход мира к единству, через непрекращающиеся схватки. Марк смутно ощущал, что за завесой хаоса скрыта вечная гармония, отдалённая музыка сфер, где разрешаются все неразрешимые противоречия. Он улавливал её отзвуки. И этого было достаточно, чтобы при любых обстоятельствах не рухнуть во мрак. Армия могла устремиться в бой. Тыл её был надёжен.
Ну, а передовые отряды? Вся линия фронта? Само собой разумеется, у Марка не было времени разрешить в пылу битвы все противоречия, в которые его заводила мысль. Действию некогда было ждать. Действие захватывает тебя всего, и тогда уж не вырвешься. Ничего нельзя приберечь для себя! Любой поступок распоряжается мыслью. Когда перед тобой враг, дело требует всей силы мысли. Кто растратит хоть частицу её, рискует жизнью, рискует гораздо большим: рискует погубить когорту своих единомышленников и своё дело… Итак, торопись же скорее думать, прежде чем горнист не протрубил атаку. «Es muss sein…»[334] Пусть свершится то, что должно свершиться. А свершить это могут только наши руки. «Так должно быть» равносильно «Я должен быть таким». Судьба — это мы!
А ныне судьба может свершиться (тот, кто мыслит, знает это, и тут уж бессильны все увёртки) лишь в том случае, если будут развязаны стихийные силы, если волна подымется из самых глубин и смоет всё прибоем, и Марк не может не знать этого; он видит, он предвидит, словно сам побывал в боях, и жестокость социальных битв, которые подготовлялись, которые уже шли в одной части Европы, и страшную угрозу, которую представлял собой азиатский национализм, необузданный и в опьянении возмездия занёсший свой кулак над Европой. Иногда Марку чудится, что к его пылающей ладони уже прикасается этот кулак, коготь, что мир вот-вот вступит в грозную эру, когда открываются шлюзы революции. Как войти туда без тревоги и страха? Бруно безмятежным взором созерцает эти циклоны, ибо он видит в них фазу Необходимости, которая направляет миры, с него достаточно этого созерцания. Но Марк взял на себя всю тяжесть ответственности за то, что свершится, за Судьбу. А ведь он уже решился переступить порог. И что бы ни произошло, он не признавал за собой права уклониться. Отшельничество — та же трусость.
Он решил теперь служить на любом посту, куда пошлёт его боевой приказ армии угнетённых, которой суждено разбить старый порядок социальной несправедливости. А те новые несправедливости и муки, которые роковым образом связаны с битвой, что ж — он знает, они неизбежны, следовательно необходимы, следовательно необходимо разделить их; он не имеет права умыть руки и сказать всем прочим:
«Пачкайтесь сами! Моё дело — сторона!»
Лучше уж взять на себя их преступления, чем повторить жест Пилата! Марку необходимо было взять на себя свою часть мук — и не только пережитых лично тобой, но и тобою же причинённых. И это было для него нестерпимо. Он не говорил об этом никому, даже самым близким людям. Да и бесполезно: никто не может решать за него, никто не может отвратить от него бремя его судьбы. Он принимал её. Больше уж не пытался оспаривать приказ. Видел, как приближается час действия, свинцово-тяжёлый час Необходимости. И хотя сердце его тревожно сжималось, он решительно смотрел вперёд. Но в сердце своём он обращал к судьбе — к той тёмной силе, что влечёт нас, как вращение миров в ночи, — страстную мольбу:
