Выступление Жюльена было встречено нестройными оскорбительными выкриками, сразу же стихшими; его холодная размеренная речь обезоруживала самых дерзких; официальное звание профессора университета, репутация известного учёного внушали уважение; кроме того, в Жюльене Дави видели только пацифиста, «боша», а это уже было старо — дежурное блюдо давно успело остыть! Зато когда поднялся с места Марк, разразилась буря. Свистки и гиканье, ответные крики его сторонников только усиливали шум. Марк ждал, когда хоть на минуту воцарится тишина. Но лишь только он открывал рот, шум возрастал. Ему явно решили не дать говорить. Марк стал кричать. Пронзительные ноты его голоса, как бурав, врезались в паузы, которыми перемежались завывания и крики. Он вскипел, потерял терпение и, уже не владея собой, стал в свою очередь оскорблять аудиторию. Отдельные его слова, резкие и разящие словно пощёчины, хлестали по лицам тех, в кого он метил. Получив удар хлыста, оскорблённые свирепели. Они вскакивали с места, грозили кулаками. И вдруг плотину прорвало! Разрезав толпу, разбивая на пути все препятствия, хлынул к трибуне поток громил. Тут были юные джентльмены из «Аксьон франсез» — подручные господина Коти, которых разожгли добела и науськивали подстрекатели, за хорошую плату не щадившие своих бычьих глоток. Встав перед Марком, которого окружила кучка друзей, старавшихся его защитить, Ася смотрела на их приближение с высоты трибуны; она не сдержалась и бросила в толпу несколько вызывающих фраз, ещё подчёркнутых весьма выразительной мимикой: Ася сложила губы трубочкой и сделала вид, что хочет, по русскому обычаю, плюнуть…
Человеческая волна вздыбилась. Пять-шесть самых отчаянных молодцов, которых толкали, подпирали сзади, вскочили на возвышение, и самым проворным оказался юноша, сверстник Марка, удивительно на него похожий — такой же худой, с таким же тонким, интеллигентным лицом; но глаза у него выкатились из орбит, и сам он, обезумев от лютой злобы, казалось, находился во власти алкоголя. Выкрикивая какие-то ругательства, он поднял палку, бросился на Асю и ударил её по лицу. И если бы Марк не перескочил, как дикая кошка, через стол и не схватил хулигана за горло, тот убил бы Асю. Марк успел отвести от неё удар, и только кончик палки рассёк Асину щёку. Но юный тигр, увлечённый собственным прыжком, увлёк за собой и своего противника, — вцепился ногтями ему в горло и вместе со своей жертвой рухнул с возвышения. Для того, кто находился внизу, падение было поистине ужасно: он ударился затылком об пол. А над ним — другой безумец — Марк, отнюдь не собиравшийся разжимать смертоносного объятия. Кровавая пелена застилала ему глаза, его мозг, его душа купались в крови. Он жаждал крови, его челюсти выбивали лихорадочную дробь. Ещё минута, и он вцепился бы в противника зубами. Он не замечал, что поверженный враг уже потерял сознание. С трудом оттащили Марка от бесчувственного тела, которое он судорожно мял. Только тогда он увидел мертвенно бледное лицо, так странно похожее на его собственное. Открыв от удивления рот, он застыл на месте. Но это длилось не больше секунды. В нём всё ещё бушевала ярость, а вокруг начиналась дикая схватка. Нагнув голову, словно собираясь снова броситься в бой, он беспощадным взором смотрел на сражённого врага, которого выносили из зала, и думал: «Убить его, ещё и ещё раз!»
К Марку подошёл Жюльен, спустившийся с эстрады, и Ася с окровавленной, распухшей щекой. Он не слышал обращённых к нему слов. И вдруг стало темно: кто-то выключил электричество; весь зал превратился в призрачную, рыкающую пасть; дырявя толпу, прозвучало три-четыре револьверных выстрела. Чьи-то сильные руки схватили Марка за локти и повлекли в темноте к выходу, а над его ухом нервно смеялась Ася. Не успел Марк опомниться, как очутился на улице под конвоем кучки своих приверженцев; затем его вместе с Жюльеном и Асей втолкнули в такси.
