Асе с трудом удалось удержаться от нового выпада, хотя у неё чесались руки (бог ты мой! До чего же этот Казимир её раздражал!), но надо было выпытать всё, что ему известно, и она произнесла с самой очаровательной улыбкой:
— Следовательно, по-вашему, Париж сейчас не особенно безопасное место для Марка?
— Да и не только Париж. Будьте начеку.
Он говорил уже без всякой иронии. Но оружие насмешки подхватила Ася — так легче было продолжать разговор.
— Ну, для этого они слишком трусливы! Две недели отсутствия — и всё! В Париже быстро забывают!
— Бухгалтерия не забывает. Дебет и кредит. Всё занесено в соответствующие графы.
— Ничего, мы уладим расчёты после приезда, — пообещала Ася, — у меня тоже есть вексель.
И она показала шрам, пересекавший щёку.
— Счета уже сведены, — возразил Жан-Казимир. — И ваш вексель имеет хождение только в городе Париже. А все долги ваши будут следовать за вами, куда бы вы ни поехали. Вы, очевидно, плохо знаете международный консорциум ваших кредиторов.
Ася пожала плечами. Этот позёр воображает, будто ему удастся её напугать!.. Жан-Казимир не стал настаивать. Пусть выпутываются сами! Каждый за себя!
Как весело и беспечно покидали они Париж — все четверо свободные и счастливые! Им казалось, что здесь они оставляют тяжкий груз забот, все мрачные тени прошлого. И самая молодая сердцем была Аннета. Она наслаждалась вновь обретённым счастьем своих детей и тем, что они все вместе, словно школьники на каникулах, пустились в путешествие. Вначале её мучила совесть — как это она согласилась на поездку, но теперь она не могла скрыть радости, что позволила чуть не силой увезти себя из Парижа; она откровенно призналась в этом, и, глядя на её сияющее лицо, Ася лукаво улыбалась. Аннета заметила насмешливый взгляд невестки.
— Ты что же это, издеваешься надо мной, что ли?
— Я вами восхищаюсь!
— Это одно и то же…
— У вас такой вид, будто вы заново начали жизнь.
— Я начинаю заново жить каждое утро, вместе с вами, начинающими жизнь.
— Ну, не только с нами…
— Как так?
— Начинать-то вы её начинаете, да только для себя.
— Боюсь, что ты говоришь правду… А, скажи, это стыдно в мои годы?
— Да нет! И я хотела бы в ваши годы быть такой. Только не знаю, удастся ли. Я просто завидую вашим глазам… У вас глаза, как у новобрачной.
— Да ты совсем с ума сошла! — воскликнула Аннета, довольная и пристыженная.
— Нет, вы сошли.
— Обе сошли, — уточнил Марк.
— И я тоже сошла, — подхватила Жорж.
И действительно, вся четвёрка словно сошла с ума. Beata stultitia…[335] Наши четверо простофиль блаженно смеялись.
Рассветало. Аннета так и просидела всю ночь в уголке купе. Её попутчики спали. Когда волнистые края плоскогорья окрасила бледная заря, Аннета вздохнула: «Уже!» Ей хотелось, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Все, кого она любила, были тут, рядом, под её крылышком. Её сын, не открывая сомкнутых век, сонно опустил голову на материнское плечо. Аннета склонилась над молодым челом, которого уже коснулась своим когтём забота, и старалась прочесть эту книгу безотрадных дней. Сколько там вписано тайн… Ах, если бы можно было принять на себя его раны… Она чуть подвинулась, подставила спящему плечо. Глаза Марка открылись, и тень, омрачавшая его лицо, исчезла. Он увидел только губы, притронувшиеся поцелуем к его векам, и улыбнулся. Не подымая головы с её плеча, он негромко произнёс:
— Вот и наша первая ночь в пути.
— Нет, не первая, были и другие, — прошептала Аннета.
— Когда же?
— Когда ты ещё не родился.
— А где мы с тобой побывали?
— Я уходила в поля, чтобы родить тебя. Я бегала…
— Как тёлка Ио?
— Нет, меня не кусали слепни. Моё счастье было во мне, в моём чреве.
— Хорошее было время! — произнёс с ласковой насмешкой Марк.
— Да, для тебя совсем неплохое. Ты плясал.
— Очень рад этому. А ты что делала? Пела?
— Угадал… Пела свой гимн Жанны д’Альбре.
— Давай начнём, а?
— Что начнём?
— Евангелие от Марка.
— И не пропустим ни строчки, ладно?
— Не все главы одинаково хороши. Из-за меня ты не раз обливалась кровью.
— Но ведь я сама дала тебе когти.
— Какое же счастье, что в этой суровой жизни мы всё-таки встретились!
— И ты называешь это встречей? Зерно моей нивы!
— А откуда взялось зерно?
— Не знаю. Присвоила его себе, и всё.
— А что, если бы ветер взял да унёс меня на другое поле?
— Ну, тебе бы не удалось так просто ускользнуть. Я сделала бы тебя из любого зерна.
— Мало пшеницы, много плевелов.
— Много маков и васильков… Не совсем-то съедобно. Зато это — мой букет.
— Мама… Нет, больше чем мать, — подруга. В нас обоих есть то, что ты мне дала — безумие, примешанное к разуму.
— И прекрасно! Разве мы прожили бы без него? В бессолнечные годы нам светят маки и васильки.
— Ты права. Если я сотни раз не пошёл ко дну, если меня не потянуло камнем ко дну отчаяние и стыд, то только потому, что я когда-то плясал в твоём чреве.
— Ты и сейчас ещё пляшешь в лад вагонной качке. Распляшем же наши горести, мой мальчик, знаешь, как мошкара в солнечном столбе!
Первый луч скользнул по запотевшему окну.
Марк сел, и его светлые глаза вобрали в себя солнечный луч на щеке матери и новый день, занимавшийся в долине.
