Тут наступила нервная разрядка: Марка била неудержимая дрожь; Жюльен взял его за руку, заговорил с ним, — он был глубоко огорчён припадком Марка, этой на мгновение охватившей его жаждой убийства; но Жюльен старался скрыть свои чувства от юного друга и, чтобы тот мог поскорее сбросить с себя кровавый бред, говорил спокойно и сердечно, ни словом не касаясь недавней сцены. Ася же, сидевшая рядом с Марком, тёрлась об его щёку своей окровавленной щекой. Марк задрожал, когда дома, в спальне, увидел на её лице кровь, а в глазах возбуждённо болтавшей Аси отблеск торжества. Она думала лишь о битве и об опасностях, которых оба так счастливо избежали. Но эта радость была для него радостью победы, одержанной Асей над ним, над Марком. Он стал таким, каким она хотела, но каким он отнюдь не хотел быть. Действие перевесило мысль. Он был и впредь будет таким — вопреки внутреннему зароку, вопреки данным себе обетам, вопреки своей воле, ибо его унёс поток насилия и он знал, что снова может сорваться с цепи — в любую минуту, сегодня, завтра, и сорвётся, как сорвался только что. Его руки, его сердце, его мысли более уже не принадлежали ему, они принадлежали этой варварской силе. Она распоряжалась ими и будет распоряжаться впредь. Вконец обессилев, как побеждённый, но не принявший мысли о поражении, лежал он в постели рядом с жавшейся к нему Асей. Он безучастно, без движения покоился в её объятиях, он был сам словно тот поверженный им юный враг с посиневшим лицом, так странно похожим на его собственное лицо; он думал:
«Я себя убил, себя!»
И вновь этой ночью под жгучими поцелуями Аси, лихорадочно пылая, как она, но далёкий душой, он молил судьбу спасти его от этого, от того, что уже приближалось. Когда Ася, разжав руки, выпустила, наконец, из своих объятий это тело, покинутое духом, и заснула, изредка вздрагивая во сне, Марк, бесконечно одинокий, хотя рядом с собой, в их тесной постели, он чувствовал ледяные ступни и горячее плечо Аси, молил, молил в отчаянии, чтобы «в грядущих боях судьба позволила ему пожертвовать своей жизнью, а не жертвовать жизнью других, дабы облегчить бремя человеческих страданий, дабы защитить угнетённых».
В полубреду он ощутил толчок и понял, что его проникновенная, никому не слышная молитва дошла. Договор заключён!.. Сердце его сжалось. Но он имел мужество принять свой удел. Будь он верующим католиком, он сказал бы: «Да свершится воля твоя!»
Марк был слишком свободен от предрассудков, слишком ожесточённо подвергал себя критике, чтобы верить в рок, в некую непознаваемую силу, с которой вступают в беседу. Его разум презрительно отвергал эту иллюзию. Но разум не единственный рычаг, управляющий машиной, какою является человек. Уже давно Марк приобрёл привычку (и в последние годы испытаний привычка эта укоренилась) заглядывать в те дальние глубины души, где сталкиваешься лицом к лицу с невидимыми силами, которым подчиняется наша жизнь. А жизнь в свою очередь властвует над этими силами и не только ждёт от них ответа, а сама его подсказывает и сама направляет их на тот путь, по которому они должны будут её затем повлечь. Одно и то же существо ставит вопрос и отвечает на него; оно и творит свою судьбу, ибо судьба приходит к тому, кто сам идёт ей навстречу. Никто, за исключением, пожалуй, Бруно, не видел, навстречу какой судьбе шагал этот юный лунатик. Аннета узнала о ней лишь после того, как судьба свершилась; тут только она поняла, что уже раньше видела её. По зеркальной глади её огромных глаз пробегало много лучей, которых не замечали другие. Но многие из этих отражений её сознание отказывалось воспринимать.
Однако её беспокоило состояние Марка. После драки на митинге он ходил с отсутствующим, озабоченным, утомлённым видом. Трагическое единоборство, после которого противник так и не оправился, не имело юридической огласки и ничем не угрожало Марку; свидетели подтвердили, что погибший сам являлся нападающей стороной и роковой исход был вызван только несчастной случайностью, а именно падением с трибуны. Рассечённая щека Аси тоже свидетельствовала о жестокости нападения, которое оправдывало жестокость самообороны. Поэтому следствие прекратили. Но Марк не отказался от обвинения, которое носил в сердце своём против самого себя, ибо один он знал, как сильна была охватившая его воля к убийству. Пусть он ничего не сказал, но в душе вынес себе обвинительный приговор. Он устал от самого себя, от всех своих дел и обязанностей. Потерял вкус к работе. Перестал интересоваться яростными нападками враждебной прессы. Даже Асе пришлось согласиться с Аннетой, что их мальчика надо на время, хоть на несколько недель, удалить из Парижа, оторвать от привычной среды; обе решили, что путешествие было бы самым лучшим лекарством против неотступных забот.
Случай помог им осуществить задуманный план. Совершенно неожиданно Марк получил за написанный им киносценарий довольно кругленькую сумму. И Ася заявила, что необходимо поскорее истратить эти деньги.
