— Мошкаре отпущен всего день жизни! — сказал он. — Плясать так плясать!
С утра до вечера Жорж и Ася бегали по горам. Жорж терзали две равно сильные страсти — любовь к Ване и любовь к спорту, но в конце концов Жорж уступила Ваню Аннете, которая неоднократно предлагала взять на себя заботы о маленьком, чтобы освободить девушку. Жорж было чуточку стыдно, но ничего не поделаешь! Её ноги, её грудь, всё её тело, вся она, неутомимая как жеребёнок, тянулась к вершинам, к солнцу, к бегу. Аннета не сетовала на свою повинность; сначала она тоже попыталась было принимать участие в их прогулках, опрометчиво положившись на свои былые подвиги в качестве альпинистки; но сердце не замедлило напомнить, что между былым и нынешним днём протекла целая жизнь. На середине трудного подъёма её словно пронзила стрела, и ей пришлось остановиться. Она задыхалась, но не хотела, чтобы трое её спутников заметили это.
— Ну же, молодёжь, вперёд! А я пойду за вами!
Пусть думают, что она остановилась набрать букет горных цветов. А молодые скалолазы со смехом пошли дальше. Аннета присела на краю обрыва, вся мокрая от пота, и повинен в этом был не столько крутой подъём, как внезапная сердечная слабость. Дыхание понемногу успокаивалось, и Аннета, прижав пальцы к пульсирующей под горлом артерии, старалась обнаружить врага, тайком пробравшегося в её лагерь. Волей-неволей приходилось признать свои границы — о них уже не раз напоминали болезни, участившиеся гриппы; но она не желала брать их в расчёт, она твердила про себя:
«Временное отступление, только временное. Дайте срок, вот поправлюсь и снова отвоюю свои границы по Рейну».
А сейчас она вынуждена была согласиться, что надо отодвинуть свои границы. Но куда? И как далеко? И удастся ли сохранить их впредь? Даже в таком урезанном виде? Французская кампания…[336] И рано или поздно прощание в Фонтенбло…[337] Насмешливая улыбка приподняла уголок её трудно дышавшего полуоткрытого рта — так вот какова она, её Илиада. В конце концов, все Илиады стоят друг друга. Подобно вот этому муравью, что карабкается по склону, она тоже тащила свою былинку… Куда и зачем? Тащила, даже не задаваясь этим вопросом. Потому что не было иной мысли, кроме одной: как бы не оступиться под своей ношей!.. Но самое забавное, что теперь, когда осталось нести уже совсем недолго, ты ещё и огорчаешься: конец. Так скоро пришёл конец!
Аннета медленно спустилась до поворота дороги, где метров на сто ниже виднелось маленькое шале, залитое солнцем. Села на тёплую траву, приподняла колени и охватила их руками. На фоне неясного гула, доносившегося из долины, шума потока, гудения колоколов она слышала совсем рядом ребячий голосок: это Ваня, переваливаясь на толстеньких ножках, гонялся за пискливыми цыплятами. И на краткий миг всё смешалось в её сердце. Где она? Кто она — бабушка, мать или сама ещё дитя? Хорошо уже то, что, достигнув конца пути, ты властен проделать его заново весь целиком, знаешь его назубок и всем наслаждаешься. Тебе не дано этого в начале пути. Она так полно наслаждалась, что замешкалась где-то на середине дороги: увидела себя такой, какой была тридцать лет назад. Кончики грудей жгло. Это её ребёнок играл здесь у её ног. Она забыла о том, что всего минуту назад боль напомнила о бремени прожитых лет. И напрасно время натягивало свой аркан. Она естественно тянулась к молодости. И не обманывалась на этот счёт…
«Да, знаю, сама всё знаю… Но закрываю глаза… Убегаю прочь».
Широко открыв глаза, рассеянно вслушиваясь в пронизанное солнцем жужжание пчёл, собиравших нектар с дрока и горечавки, Аннета не особенно старалась прочесть тайный смысл своих грёз.
Их прочёл другой, без разрешения. Марк забеспокоился, не случилось ли чего с матерью. И пока его спутницы продолжали подъём, спустился вниз. Она не услышала шагов. Марк остановился, чтобы посмотреть на мать. Он застал её врасплох. И невольно она выдала ему существование другой Аннеты, но, как ни была неожиданна эта перемена, он всё же узнавал мать, ту, которая жила в ореоле его детских воспоминаний. Он увидел её глазами ребёнка, увидел в том возрасте, в каком сам был сейчас… Но озарение длилось всего лишь миг: мечтательница, словно предупреждённая шестым чувством, вдруг обернулась, по лицу её пробежала тень радостного изумления, и стремглав, как ласточка, она спустилась в свой сегодняшний день. Перед Марком снова была его мать. Он присел рядом, и начался задушевный разговор. Однако Марк не забыл того, что прочёл сейчас в этих светлых глазах, в изгибе полуоткрытых губ: наивную грёзу, призыв ушедшей весны. И Аннета, смутно почувствовав, что её увидели всю, словно купальщицу в ручье, не протестовала (зло уже совершилось!), — она сидела с ласковым и смущённым видом; казалось, она просит у сына прощение:
«Гадкий мальчишка, не смей глядеть! Ты меня видел! Прости, прости!»
