Разговор шёл о самых обычных домашних делах, скользил где-то высоко над сокровенными глубинами их мысли. Но неведомо для обоих привычное соотношение резко изменилось. Из них двоих она была моложе, а он старше. Казалось, произошёл таинственный обмен, и он, этот обмен, сравнял счёт. Оба вдруг почувствовали, что они ровня и товарищи: Аннету не удивило это внезапно родившееся братство. Но Марк молчал, он был смущён; вдруг и Аннету охватило смущение: она поняла, что сейчас сын коснётся какой-то тайны. Но только — её или своей? И когда взрослый сын положил ладонь на её руку, лёгкий внутренний трепет подсказал Аннете, что речь пойдёт о ней. Марк сначала замялся, потом спокойно произнёс:
— Мама, почему ты не выходишь замуж?
Её точно огнём обожгло. Она ждала всего, только не того, что её тайна будет открыта. Какая тайна? Чья? Тайна даже для неё самой. Аннета вся сжалась: другой прочёл мысль, приглушённую, уже умершую, как ей казалось, — она сама выдала её взглядом. Она опустила голову, раздавленная тяжестью догадки. Ей хотелось уткнуть лицо в ладони. Но она не могла пошевелиться. Марк, не спускавший с матери глаз, почувствовал её смятение. Он нежно обнял её. Она прижалась к нему, пряча глаза, не в силах произнести ни слова; и само молчание было признанием. Какой она была молодой, как трогательно было её смущение!
— Извини меня, — сказал Марк.
Не подымая головы, она ответила:
— Мне стыдно: неужели можно прочесть во мне такие мысли? Но ты ошибаешься.
Марк хотел приподнять её голову:
— А ну, посмотри на меня.
Но Аннета сказала «нет» и ещё крепче прижалась к его плечу. Он улыбнулся и произнёс, гладя её по голове:
— Не стыдись. Что же тут постыдного? Он тебя любит. Ты его любишь. И мы его любим. Он достоин тебя. Он лучше всех нас.
Аннета подняла голову и взглянула на сына; краска стыда ещё не сошла с лица, но черты стали спокойнее, твёрже:
— О ком это ты? Я тебя не понимаю, дорогой. Ты не можешь знать… Ты ведь о Бруно говорил?
— А о ком же ещё?
— Нет, ты не знаешь… Если бы я даже решилась выйти замуж, я вышла бы не за Бруно.
— Ты его не любишь?
— Даже если бы я его любила.
— Ничего не понимаю!
— И не понимай! Оставь мне хоть крупицу тайны. Человек не может жить без тени, пусть самой лёгкой.
Марк замолчал. Он понял всё. Аннета догадалась, что он сейчас снова заговорит. Ладонью она закрыла ему рот.
— Молчи, дорогой.
Но он настаивал:
— Тогда выходи за второго.
— Нет, не хочу.
— Почему же?
— Просто не могу… Ну, довольно. Даже смешно слушать… Старая женщина, и вдруг…
— Ты так же молода, как я, гораздо моложе меня.
— Была. А теперь моё время прошло.
— Неправда. Иные сердца снашиваются уже к двадцати годам. А для твоего сердца — жизнь каждый день всё новее. Каждое утро ты начинаешь свой путь.
— О нет! О нет! Я вовсе не желаю превращаться в Вечного жида, который шёл и шёл целые века… Хватит, отмучилась. Хватит, отлюбила!..
— Значит, ты отказываешься от нас?
— Нет, от вас я не отказываюсь. Теперь у меня только одно право — на моих детей.
— Этого недостаточно.
— Недостаточно моего Марка и его мартышки?
— Нет, недостаточно. Ведь молодые уходят на охоту и оставляют Аннету, как сегодня оставили, под горой.
— Бедная Аннета! Что ж, она подождёт… Носитесь, миленькие! Каждому свой черёд.
Марк положил ей руку на плечо.
— Аннета! — вырвалось у него против воли, и он тут же смущённо добавил: — Прости, мама.
Но Аннета только расхохоталась в ответ:
— И так тоже неплохо. Ты стал настоящим отцом семейства.
Марк взволнованно молчал. Потом твёрдо заговорил:
— Ну, хорошо, пусть будет — Аннета! По-моему, ужасно несправедливо, что жизнь останавливается на пороге детской. А если она вся ещё полна силы, как твоя, тогда подавлять её просто преступление. Мне кажется, что я убийца. Взгляни, как устроено в природе: когда птенцы научатся летать, отец и мать пускаются в новый перелёт. Ты не создана для вечного сидения у чужого очага. Мой очаг принадлежит тебе. Но создай себе свой собственный! И пусть он будет моим! Разреши мне помочь тебе снова зажить независимой жизнью.
— Чего-чего, а независимости мне хватает, не бойся. И, дорогой мой мальчик, я не нуждаюсь ни в чьей помощи, чтобы быть независимой. Пожалуй, я больше нуждаюсь в помощи того, кто взял бы мою независимость.
— Вот видишь, ты сама признаёшься! Ты любишь…
— Тебя, — подхватила Аннета отвернувшись.
— Лгунья!
— Я — лгунья! Я? — порывисто воскликнула Аннета, сжимая в ладонях лицо сына.
— Ну да, ты меня, конечно, любишь! А раз любишь, так почему не хочешь быть со мной до конца откровенной?
— Да не о чем мне с тобой откровенничать. Экий ты нескромный, всё подглядел, всё-то ты знаешь.
— А если я всё равно знаю, так признайся же.
— Да, кажется, я и так во всём уже призналась.
Они с минуту молча глядели в глаза друг другу. Потом Марк спросил, понизив голос:
— Что же тебя тогда останавливает? Ты боишься причинить боль одному из двух?
Аннета жестом приказала ему замолчать.
