— Довольно, Марк, будет! Не надо об этом говорить!.. Может, потом, через два-три месяца, я тебе сама скажу. Мне необходимо подумать — одной. Ты меня смущаешь. Но мне дорого даже это смущение, ведь ты ему причиной… Спасибо, что ты заставил меня разобраться в моих чувствах.
Они сидели рядом и молча глядели на долину, расстилавшуюся внизу.
Наконец Аннета произнесла:
— Мой большой сын!
— Знаешь что? — отозвался Марк. — Я с трудом удержался, чтобы не сказать тебе «моя маленькая», младшая моя сестра.
— Что ж, я и впрямь младшая, — сказала Аннета. — Когда стареешь, становишься маленькой. А ты вырос. Теперь ты старший.
— Раз так, обопрись на меня.
Аннета опёрлась. Они прислушивались к нарастающему гулу — по долине проходил поезд.
— Как прекрасно дожить до такой минуты, когда нет уже ни матери, ни сына, а только брат и сестра, и сестра говорит брату: «Ты — глава. Теперь твой черёд вести меня».
Марк взял её за руку. В эту минуту — снизу донёсся звон колоколов, призывающих к обедне, — оба вдруг остро ощутили, что круг, круг их жизни как бы завершён. Над ними разливался глубокий свет безоблачного дня… Но дальше, за ним, надвигалась ночь. Ибо за этим мгновением они не видели чреды приближавшихся на смену дней.
И то, что видение оборвалось, наполнило их сердца тревогой, предчувствием неизвестной, близкой беды. Но они ничего не сказали друг другу и, пройдя ещё немного ве́рхом, спустились к дому.
Бежали блаженные дни, дни доверия, дни откровенных излияний, и не было им равных. Теперь мать и сын широко распахнули дверцу молчания, отказались от всех барьеров ложной морали. Они по-братски открывали друг другу все свои тайны, которые до сих пор остерегались поверять. И оба рады были обнаружить в другом собственные свои слабости, собственные порывы, таинственные токи жизни. И многие загадки, поставленные перед ними судьбой и смущавшие их порознь, загадки, за которые каждый втихомолку упрекал себя, стали яснее и проще, а то и совсем притупили своё жало теперь, когда Аннета и Марк по-братски разделили между собой их груз. Они признавались с улыбкой в своей неосмотрительности, в своих заблуждениях, в общей для обоих любви к огню, к риску, повинуясь которой, оба они не раз в ущерб себе шли навстречу опасности и обжигались об «опасные души». Оба вынуждены были признаться, что им дороже эти ожоги, нежели тошнотворно спокойная теплота добропорядочных людей из числа их знакомых. Они дружно упрекали себя за свою холодность к этим «добропорядочным»… Они их уважали… Уважали… Ох, уж эти мне «добропорядочные»! Они подобны кобылице Роланда. Превосходнейшая кобылица, без единого изъяна. Но, увы, дохлая. И нет никакой надежды её воскресить! Жизненного бродила, бунта — вот чего им недоставало. На доброй этой почве, истощённой вконец, ничего не произрастёт. Чтобы возродить её к жизни, нужны удобрения и плуг, «опасная душа» и лемех бунта. Нужно перепахать вдоль и поперёк, на всю глубину лемеха, это унылое поле бесплодной честности и излить на него струю семян, бросить туда горячее зерно, которое, дав жизнь, умирает! Но это возможно лишь тогда, когда ты сам не только лемех плуга, но и зерно… Отдать своё тело. Отдать свою смерть…
Марк не только верил, знал, что отдаст её, в нём жила эта неосознанная уверенность, где сливались желание и страх (дух принимал, юная плоть противилась). Аннета догадывалась, какие мысли обуревали её сына, но пыталась отогнать их прочь: она упорно убеждала себя, что минует его жертва сия, как миновала самое Аннету в ходе её жизни, полной опасностей и битв… Она совершала обычную ошибку, оценивая будущее по прошлому: она не замечала, что эра, в которую вступала жизнь Марка, была эрой великих потрясений земли, а её жизнь остановилась на пороге этой эры… Да и впрямь ли не замечала? Просто отводила взгляд… Потом! Потом!.. Ещё успеем подумать об этом. Не будем смущать благословенных дней. Мир, ручеёк мира струится в воздухе.
Аннета бродила одна по лесу, покрывавшему склон горы. Хвойные деревья росли тут вперемежку с буками; на ветвях, сбросивших прошлогоднюю листву, пробивалось молодое оперение. И эти стволы, цеплявшиеся за утёсы, напоминали полчище воинов, идущих на приступ крепости, готовых броситься в бой. Откуда-то сверху доносились удары топора и треск падающих деревьев. Над пропастью змеилась тропинка; в двух-трёх местах её перерезал студёный горный поток, послушно пробегавший под грубо сколоченным, шатким мостиком без перил, да так называемые «желоба» — глубокая каменистая борозда, которая служит здесь для скатывания вниз срубленных стволов. Ничто не предупреждало чужака об опасном соседстве, если не считать столбика с надписью на немецком языке, поваленного ветром и не поставленного на место по беспечности здешних жителей, не нуждающихся в подобных указаниях.
