Аннета, подолгу жившая в горах, тоже не нуждалась в указаниях. Но они, несомненно, требовались семейству, расположившемуся поблизости. Родители, сидя в нескольких шагах от жёлоба, образовавшего здесь колено, спокойно смотрели, как двое ребятишек собирают под надзором гувернантки подснежники. Девочка лет семи-восьми отважилась не только подойти к жёлобу, но даже поставила ножку на его край, стараясь дотянуться до кустика подснежников. Никакой опасности не предвиделось. Жёлоб казался заброшенным. Но разгуливать здесь всё же было неблагоразумно, и Аннета только что собралась сообщить об этом родителям, как вдруг девочка поскользнулась на рыхлом крае жёлоба, он осел, а вслед за ним и девочка очутилась на дне борозды. Она громко расхохоталась и не спешила выбраться наружу. В эту самую минуту наверху раздались хриплые крики лесорубов, извещавших о том, что они начинают скатывать брёвна. Прежде чем родители поняли опасность, Аннета быстрым движением перегнулась через бровку жёлоба и попыталась схватить девочку за руку, но так как её попытка не удалась, она, не задумываясь, спрыгнула в борозду, схватила ребёнка и втолкнула его в углубление, образованное корнями старой ели, примостившейся на каменном уступе над самой бороздой. Лавина брёвен и камней вихрем пронеслась мимо, не причинив им никакого вреда. Всё семейство молча присутствовало при этой сцене, развернувшейся с быстротой молнии, и только когда опасность уже миновала, окаменевшие от ужаса родители поняли, что произошло. Спасительница подняла девочку, которая испугалась только теперь, поставила её на землю, затем выбралась из борозды сама и попала в объятия не помнивших себя от восторга родителей. Волнение отца граничило даже с истерикой; заливаясь слезами, он поцеловал Аннету. А сама Аннета переходила из рук в руки, её оглушил поток благодарностей, прерываемых рыданиями; она, сначала с досадой, а потом с удовольствием, услышала после многих лет быструю итальянскую, такую милую ей, речь.
Когда первый взрыв чувств улёгся и разжались объятия, начались взаимные представления. Отец, жгучий брюнет с иссиня-чёрными гладко выбритыми щеками, коснувшимися щёк Аннеты, с длинным асимметричным лицом, с горящими глазами, был несомненно человек интеллигентный и крайне нервный, но (Аннета сразу же догадалась об этом) мастерски игравший на своих нервах — так опытный актёр, даже увлечённый ролью, видит себя со стороны; он оказался банкиром из Венеции; сюда он приехал с семьёй на отдых и поселился в отеле рядом с шале Ривьеров. Он уже встречал соседей и, приглядевшись к ним с обычным своим настороженным вниманием, узнал в Аннете секретаря Тимона, хотя видел её всего один раз; он запомнил, что во время этой первой и единственной встречи крутой хозяин то и дело взывал к её памяти, хранившей мельчайшие подробности корреспонденции и дел. Роль Аннеты при этом «кондотьери» заинтриговала посетителя, и он не поленился навести о ней более подробные справки: говорили о ней и хорошее и плохое, и эти сведения возбудили его интерес к незнакомой даме. Кто-кто, а он-то уж знал толк в «кондотьери» разных мастей! Опытным, но беглым взглядом он сразу определил человеческую ценность матери, сына и невестки, и все трое показались ему достойными внимания. Он пригласил Ривьеров на ужин. Уклониться от приглашения было трудно, тем более что здесь, кроме них, почти не было туристов (сезон ещё только начался, и отель открылся всего неделю назад). Чувства благодарных родителей должны были найти себе выход, поэтому разумнее всего казалось покориться добровольно. Через несколько часов беседы с общительной и сердечной четой растаяла даже сдержанность Марка и Аси. Приветливость и экспансивность хозяев не были наигранными; и доверие, которое проявлял банкир в обращении со своими случайными знакомыми, конечно, было неподдельным, — ведь пользы-то от них никакой; приходилось платить той же монетой. Поэтому все говорили совершенно свободно.
