Леон Дзара был далматский еврей, отпрыск старинной семьи, обосновавшейся в Венеции; он руководил одним из крупнейших банков, возникших в послевоенное время. Жена его, американская еврейка, тоже принадлежала к миру финансистов. «Банк Адидже и Пьяве» сумел после «похода на Рим»[338] не только сработаться с новым режимом, но и стать чуть ли не главной его опорой. Огромная часть всех капиталов и вкладов клиентуры банка шла на операции, в которых был заинтересован фашизм: на издательство фашистской литературы, на дорогостоящую пропаганду итальянской книги за рубежом. Больше того, банк (об этой стороне его деятельности Леон Дзара лишь намекнул стыдливо) широко субсидировал людей, чья преданность фашизму весьма и весьма ценилась (тут Дзара лукаво подмигнул своим собеседникам): всем таким субъектам подыскивали тёплое, щедро оплачиваемое местечко; посему сугубая щепетильность этих господ ничуть не страдала. Гораздо охотнее Дзара распространялся об экспедициях по Центральной Азии, предпринимаемых на средства банка с политическими, коммерческими и научными целями. Человек тонкого ума, образованный, сын древней культурной расы, любезный в обхождении (Аннета не преминула сравнить его со своим перигорским мужланом), Дзара ценил искусство и игру ума. Но главной его склонностью было, так сказать, психологическое коллекционирование различных человеческих типов; для своей утехи он создал целый тайный музей, где в качестве незримых экспонатов были собраны все и всяческие людские аномалии, свихнувшиеся души, сформированные или деформированные смутной эпохой, сверхчеловеки и недочеловеки. Он гордился своими «монстрами» — в слово «монстр» он отнюдь не вкладывал обидного смысла; в его глазах это был как бы пылкий бросок природы, которая ищет и ищет новый тип, часто не достигая цели, а ещё чаще проходя мимо цели, но, может быть, именно так начнётся новая человеческая порода… Дзара не скрывал, что в его музее имеется редчайший образец монстра — того, что держал на привязи самого банкира: дуче… Впрочем, оба держали друг друга на привязи: Деньги и Кулак. И оба крепкоголовые — один из Рима, другой из Тира и с площади св. Марка…
Дзара мастерски набросал портрет вождя. Говорил он о нём откровенно, не слишком щадя, но в его голосе слышалась нотка симпатии, — так зритель, удобно сидя в ложе, любуется тираном на театральных подмостках. По его словам, дуче таким себя и создал — как стряпают сценарии. Так по крайней мере утверждал сам artifex[339], для которого весь мир был глиной, подлежащей формовке. С этих позиций для commediante[340] (вернее, tragediante[341], ибо тут было не до шуток) всё становилось театральным реквизитом: народы, государство, общественное благо. Всё шло на потребу его роли. Он зажимал в кулаке человеческую массу, насильничал над ней, проникал в неё… А оставался вне её! Оставался один, даже овладев. Желание сильное, а любви мало. Мало сочувствия, мало уважения к человеку. Скорее уж сила ненависти, а превыше всего — величайшее равнодушие к этим падавшим ниц, распластанным под его пятой людям. Слово «масса» для этого свирепого лепщика звучало как «формовочная масса». И в конце концов единственное, что имело значение, что заполняло его бесплодную и пожираемую огнём душу, были вовсе не люди, не государство, а его собственная лепка. И от этого нельзя так просто отмахнуться! У artifex'а такого размаха это куда больше, чем обычное «я» средних размеров — больше, чем тщеславие, больше, чем деньги, даже больше, чем слава… В этом действии было что-то от коптящего факела, который среди пустынных просторов зовёт к мрачной битве. Поражение, победа — не всё ли равно? Лишь бы действовать! Действовать, бороться — нет иного средства для самоутверждения против небытия.
Следя за движениями узких подвижных губ Дзара, которые даже кривились от удовольствия (ведь и он тоже был artifex), Аннета старалась представить себе того человека; и ей виделся некий шекспировский искатель приключений, вступивший в бой против тусклой, дремотной жизни и высекавший ударами меча из густого и кровавого мрака образ самой судьбы… А Дзара, который тоже играл роль в пьесе, говорил:
