— Тем хуже, или тем лучше для тех, кто, на своё счастье (или несчастье), стал кусочком глины, которую скульптор расплющивает в руке, создавая своё произведение! В нашу эпоху, в эпоху, когда огромные людские массы находятся в состоянии плавления, переполнены энергией, а демократия, дошедшая до окончательного бессилия, предоставляет им коснеть и взаимно уничтожать друг друга, существуют лишь две доменные печи, которые умеют их использовать: это Рим нашего дуче и СССР. Но последний разрушает весь старый порядок вещей и стремится построить новый. А дуче пытается приспособиться к основам старого порядка, который он обновляет скорее по форме, нежели по существу; он не верит в прогресс, старается сохранить старый костяк — короля, церковь, капитал, семью и частную собственность; он прививает им новые бациллы: профессиональные союзы и их объединения, корпорации, рабочие организации, дабы обезвредить последние…
Совершенно естественно, что Дзара находил более выгодным для себя старый, проверенный, скреплённый железобетоном порядок, с его вековечными несправедливостями, основанными на римском праве, с его кастовыми и профессиональными перегородками, с его прирождёнными и добытыми привилегиями, с его плебсом — Populusque[342] — и его императором.
Но это не значило, что он закрывает глаза на опасность подобного социального устройства, основанного на власти одного человека, мастера насилья. Этого человека он знал лучше, чем кто-либо, знал его моральные и физические пороки, его слабости, недуги, внезапные и резкие колебания, опасную неустойчивость его настроений и воли, этот alea[343], который сотрясал почву, подобно землетрясениям, непрестанно грозящим вечному городу. Не сегодня-завтра всё здание, скорее декоративное, в стиле Пиранези, чем монументальное, грозило рухнуть. Делать ставку на него, на такого человека, на его детище было рискованно. Но банкир, как и все служители фортуны, был в душе игроком. Либо ставить на «государя», либо ставить против «государя»… Сегодня он делал ставку не колеблясь. А завтра? Поживём — увидим… У банкира были длинные, ловкие пальцы. Если «государь» читал Макиавелли, то и лакей тоже читал, не беспокойтесь! Впрочем, он не придавал чрезмерной цены взлётам удачи, ибо знал, что всё непрочно. Он равно был готов как к выигрышу, так и к проигрышу. Игра, лишь одна игра, возбуждала Дзара, и даже за зелёным столом не увядала его ирония. Ужасающая серьёзность дуче не заражала его, хотя он умел подлаживаться ей в тон. Это был настоящий иудей — такой, каким его описывает Екклезиаст, легко возбудимый, алчный и отрешённый.
Во время разговора его проницательные глаза старались поймать взгляд Аннеты. Напрасно он в порыве самонадеянности приписывал ей свои чувства. В другие времена, в дни молодости, она, возможно, и заинтересовалась бы этим кондотьери. Но возраст и опыт притупили такой вид интереса. Её оставляли равнодушной авантюры, которые были смыслом жизни для кортесов и пизарро, для разных дуче и тимонов. Она не принадлежала к той категории зевак, которых завораживает зрелище этих тяжеловесов со сжатыми челюстями, эти зверские взгляды, бьющие по лицам как дубиной и пригибающие к земле массы, которые покрывались по́том от страха и удовольствия в предвкушении порки. Так же как и Дзара, Аннета знала, что у этих тяжеловесов есть свои слабости, что когда такая толстая стена даёт трещину, то рушится она сразу. Но в отличие от банкира её интерес, возможно, возбуждало именно то жалкое, что в них было и что они скрывали как позор. Она следила за судорожными усилиями этих бесноватых, которые из кожи лезли вон, лишь бы вырваться из стада, господствовать над ним. Аннета заранее знала, что они побеждены… И этот, как и все прочие.
«Чёрный дуче! Ты будешь побеждён. В конечном счёте все мы уже побеждённые, все мы будем побеждены. И во всех этих победителях — царях эдипах, кориоланах, макбетах — нас больше всего интересует с самого начала трагедии именно эта заранее данная развязка! Одним больше!.. Чадящий факел, ты потухнешь. Живой призрак, возникни и умри…»
