Марк не испытывал к этим римским факелам ни влечения, ни жалости (впрочем, жалость была бы для них кровным оскорблением): ему хотелось растоптать их ногами. (Ненависть тоже является иной раз формой влечения — бронёй, от него защищающей…) В первую очередь Марк видел на фреске, набросанной перед ним этим fa presto[344] из венецианского гетто, — не человека с хищно стиснутыми челюстями и дубинкой в руке, а спины, миллионы согбенных под ударами дубинки спин, удовлетворённо распрямляющихся после полученной порки… Эти трусоватые юнцы (Марк достаточно нагляделся на них во Франции, да и повсюду) сетуют на наше бессильное время, а втайне вздыхают о дуче или о фюрере — о хорошем пинке в зад! Если уж они так преклоняются перед силой, так пусть покажут свою! Рассчитывать на чужую силу, вручить ей в полное и безоговорочное пользование свою силу, ту, которой жаждешь, ту, в которой тебе отказано, ту, которой тебе не видать, — есть ли зрелище гаже? Ластятся как псы! Как псы ползают на брюхе! Пусть по их спинам гуляет плётка!.. Наш юный самец питал (всё может быть) к этим взрослым самцам, управляющим своим покорным «стадом», неосознанное чувство соперничества и возмущения. Никогда он не мог бы пожертвовать собой ради одного человека. Не слишком ли мал предлог! Он-то успел узнать это. Его мутило от слов: «Qualis artifex!..»[345] Чтобы принести себя в жертву, ему требовалась более высокая цель: не какой-нибудь один человек, а народы, униженные и порабощённые массы, всё человечество… Но Марку не удавалось найти равнодействующую между двумя этими полюсами. Служить людям и действовать на них — действовать через них и если понадобится, то действовать и против них, иными словами, действовать ради них! Уметь главенствовать и повиноваться — два полюса (без двух полюсов земной шар существовать не может!).
Ася, не менее враждебно, чем Марк, оценивавшая эти ряды чёрных спин, даже не пыталась скрыть своего интереса к фашистскому эксперименту. В её глазах ярость схватки не исключала известной симпатии к противнику, — лишь бы это был достойный противник. Подлинное отвращение она испытывала лишь к тем, кто уклоняется от борьбы, кто носит маску, ко всем, за кого не ухватиться, потому что они словно маслом обмазаны, ко всем скользким, к тем, кто ужом выскальзывает у вас из рук, ко всем евнухам, ко всякой импотенции, ко всему безликому. Проницательный Дзара сумел уловить под брезгливой гримасой это влечение. Он искусно расставлял свои ловушки — зеркала для приманки жаворонков и в числе их — лихорадочную потребность к действию, зажжённую в умах итальянской молодёжи чёрным солнцем, которое и заслоняли и отражали на своих крыльях тысячи самолётов, выводок хищных птиц Бальбо[346]. Банкир предложил Асе и Марку пощупать на месте бешеный пульс молодой Италии, которую почти не знают за границей и которую фашизм выращивает не для стойла, а для арены, как быка. Ася сразу оценила этот искусственно поддерживаемый пламень действия, который, конечно в агрессивной форме, сплачивал людей в армию, готовую выступить против врага…
— Но скажите, пожалуйста, кто же враг?
Не для её стальных глаз были все эти приманки, способные обмануть лишь дурачка…
— Все эти вояки — против кого они идут и против чего? И за кого, за что, к чему? Куда вы идёте? Сами-то вы знаете?.. Я, конечно, имею в виду не вас лично, господин Дзара. Возможно, вы как раз и знаете, и было бы нескромно с моей стороны задавать вам подобные вопросы… Но другие-то, но все ваши, ваши войска, его войска, даже он сам! Он, человек, который их ведёт, он, ваш главный режиссёр? Знает ли он развязку поставленной им пьесы? Чего он в сущности хочет? Во что верует? Выбрал ли он окончательный вариант сценария? Он уже менял его десятки раз и ещё столько же раз переменит, — война, мир, кулак, пакты, — если только у зрителей хватит терпения досидеть до конца пьесы. В данное время идеал итальянского фашизма (пусть вы его скрываете!) не идёт выше вооружённой, закованной в латы и загнанной за колючую проволоку нации. Для ваших банд чернорубашечников, готовых завтра же выступить в поход, — кто им только не враг? Для них враг — всё то, что вне, за пределами крепостного вала, за пределами империи: Рим против варваров… Значит, я — варвар, значит все мы — враги? А ну, карты на стол! Вы боретесь не за нас. Вы боретесь против нас. И так ли уж вы уверены, что вы боретесь за себя? Цель борьбы? Да и думаете ли вы о цели? Возьмём ваш фашизм в самом высоком, в самом прекрасном, в самом трагическом значении, какое приписывают ему ницшеанствующие петухи от литературы, которые трубят сбор, но сами не дерутся, а посылают на бой вместо себя соседа, — ваш фашизм вселяет во все народы дух борьбы и превосходства, дух вечного империализма, ибо он, если верить вашему дуче, не что иное, как главное содержание жизни на веки веков. Это битва ради битвы, битва без цели, без будущего, без надежды («Для действия я не нуждаюсь в надежде…»). Старая песенка! А я вот нуждаюсь в надежде и хочу знать, куда иду. Вы-то куда идёте?
