Длинный тонкий рот Дзара искривила улыбка. Банкир расхохотался.
— Да, мы идём. Неужели этого мало? Людям требуются Animatori[347], которые заводили бы время от времени заржавленный будильник жизни. И неужели, по-вашему, Франция не нуждалась бы тоже в каком-нибудь Animatore, вроде нашего, который стряхнул бы дремоту с вашей слишком несменяемой демократии?
— Не подойдёт! — возразила Ася. — Я ведь не здешняя. Я не нуждаюсь ни в каких «animateur». Мы скифы. И боремся мы в СССР не ради того, чтобы вылепить статую самовлюблённого лицедея. Мы боремся за всех людей, за лучшее будущее.
— А пока что, — отозвался Дзара, — за худшее настоящее.
— Не променяю это настоящее ни на какое другое, — возразила Ася. — Я могу сравнить его с тем временем, когда носила под сердцем ребёнка. Оно чревато будущим.
— Итак, у каждого своя радость, — подхватил банкир с очаровательной улыбкой. — Вам, сударыня, чудесный младенец — будущее! А я лично довольствуюсь настоящим.
Расстались они добрыми друзьями, ибо, благодарение богу, почвы для столкновения, казалось, не было никакой. У каждого имелось своё обособленное поле действия. Молодые Ривьеры представлялись банкиру Дзара довольно безобидными людьми (он не прочёл ни одной строки, написанной Марком). А так как все они были люди вежливые, то даже такого вопроса, как различие политических мнений, касались слегка, будто обычных светских тем. Единственное, что важно было для Дзара в их встрече, это то быстрое движение, которым женщина спасла его девочку от смерти. Из всех его страстей скептицизм пощадил только одну — семейные чувства. В живых глазах банкира отражалось удовольствие, полученное от беседы с этими случайными знакомыми, но чувствовалось, что он не придаёт ей особого значения и что существует для него лишь одна Аннета, которую он осыпал словами благодарности, рикошетом распространяя её и на молодую чету. Супруги Дзара пригласили своих новых друзей в Италию, просили навестить их в Риме. Сам банкир заявил, что он в полном их распоряжении и готов служить при случае всем, чем может. Однако трудно было предположить, что им придётся когда-либо воспользоваться его любезностью. Они решили ограничить своё путешествие Швейцарией и не собирались ехать дальше Лугано. И времени, и денег оставалось в обрез.
Особенно времени. Они и не подозревали, как мало его оставалось.
Если память мне не изменяет, я увидел их накануне отъезда в Тессино. Я сидел на лужайке; внизу по склону горы вилась тропка. Меня они не заметили. Я же сразу узнал Марка — он вёл под руку мать. Мне бросилось в глаза, с какой заботой перевёл он свою спутницу через маленький ручеёк: Аннета выглядела немножко усталой. Позади семенил мальчик. Они с Асей собирали цветы и замешкались, потому что Ася то и дело с ловкостью дикой козочки взбиралась на откосы. Поравнявшись со мною, она остановилась на минутку, — её внимание привлёк куст фиалок, росший над скамейкой, на которой я сидел. Ася вскарабкалась на гору, вырвала цветы с корнем, бесцеремонно осыпав меня землёй, и спрыгнула на тропинку. И глаза у неё были золотые, козьи. Я, не отрываясь, смотрел на Аннету. Безграничное счастье озаряло её лицо. Когда Марк нагнулся за камнем, чтобы облегчить матери переход через ручей, я заметил, как нежно она смотрит на прекрасную голову своего мальчика. Они исчезли за поворотом дорожки. Я надеялся увидеться с ними вечером в отеле. Но не застал их там. Утром, осведомившись у слуги о Ривьерах, я узнал, что они уехали первым поездом.
Солнце скрылось по ту сторону Сен-Готардского перевала. По его следам они добрались до Лугано. И первое, что они увидели там, была Жорж — она стояла на дорожке, над которой сплелись виноградные лозы: подняв руки к гроздьям, росшим над её головой, широко раскрыв рот, будто собираясь выпить весь пьянящий сок, она громко хохотала. Увидев своих друзей, она бросилась им в объятия.
