Жорж приехала сюда, чтобы побыть с отцом, которого вызвали в Лугано на процесс в качестве свидетеля. Обвиняемым был итальянский лётчик — тот fuoruscito, который разбросал над Миланом целую груду антифашистских листовок и на обратном пути разбил самолёт о склоны Готарда. Лётчика вы́ходили после ранения, но федеральное правительство дало приказ об его аресте, и он предстал перед судом в Беллинцоне по обвинению в нарушении швейцарской границы. В свидетелях защиты недостатка не было; на суде выступали представители главных эмигрантских групп, в среде которых знали и ценили лётчика. Обратились также к Жюльену. Как ни был он перегружен своими обязанностями, как ни сетовал в глубине души на обстоятельства, отрывавшие его от науки (он считал потерянным каждый час, не отданный ей), тем не менее Жюльен, не колеблясь, выполнял свой долг гражданина мира, особенно когда его авторитет мог перетянуть чашу весов, где взвешивались дела угнетённых, дела восставших против тиранов. «In tyrannos!..»[348] — слова Шиллера, которые этот старый либерал запечатлел в сердце своём. Выступление Жюльена Дави как свидетеля произвело много шума на процессе, где обвиняемый превратился в обвинителя. Прославленные изгнанники, съехавшиеся из Лондона и Парижа, воспользовались случаем, дабы публично надавать пощёчин гонителям. И демократические судьи швейцарского кантона, даже не скрывавшие своей симпатии к борцам за свободу, вынесли обвиняемому оправдательный приговор. Но в Берне федеральный совет, обеспокоенный шумихой, поднявшейся вслед за оправдательным приговором, и желая пощадить уязвлённое самолюбие своего опасного соседа, решил подсластить пилюлю и для формы приговорил обвиняемого к краткосрочному тюремному заключению.
Все эти события крайне возбудили общественное мнение, и обычная шумливая беспечность Лугано была нарушена. Под аркадами, в кафе — повсюду слышалось громкое жужжание потревоженного осиного гнезда. А тут ещё со всех сторон налетели, как мухи, шпики. Они суетливо носились с одного берега на другой. В те блаженные времена стены всех луганских зданий были задрапированы, как в день праздника тела господня, но только вместо ковров повсюду торчали чёрные уши подслушивающих. Разные тут были уши: и для приезжих, и для местных жителей. Ни Аннета, ни Жорж, ни Марк по обыкновению и в ус не дули. Но многоопытная Ася с её непогрешимым чутьём почуяла опасность. В любом месте её ноздри сразу же обнаруживали присутствие щуки. Живой неутомимый взгляд Аси, обежав круг лиц, безошибочно обнаруживал рыбину и одним коротким ударом всаживал в неё крючок. А жертва с поцарапанной глоткой начинала ёрзать на стуле, стараясь сорваться с удочки, отвлечь от себя внимание, и в конце концов покидала поле боя. Не раз такие безмолвные дуэли разыгрывались за столиком confetteria[349], где сидели ничего не подозревавшие спутники Аси. Все трое, не стесняясь, высказывали вслух свои мысли; и Марк, которому доставляло мальчишеское удовольствие слышать громкий детский смех Жорж, любил огреть палкой Арлекина спины «негроидов», как величал он чернорубашечников, и всякий раз удивлённо открывал глаза, когда Ася, положив ладонь на его руку, шептала:
— Потише, пожалуйста!
Он спрашивал:
— Почему потише?
И Ася, поразмыслив, решила:
«А почему бы и нет в конце концов? Тем хуже, тем лучше для этих щук-соглядатаев. Вон как они позеленели в своём отваре. Подбросим-ка ещё щепотку соли, и пусть себе варятся на медленном огне».
Шпики, работавшие за границей, уже давно привыкли к всевозможным оскорблениям и не придали бы особого значения дерзкому поведению обычных туристов. Но Марк был тотчас же взят на заметку, как только обнаружилась его близость с Жюльеном, чья роль на процессе привлекла всеобщее внимание. Жюльен фигурировал одним из первых в чёрных списках в качестве почётного председателя Международной антифашистской лиги и стал поэтому объектом особого наблюдения, которого не пытался избежать, а просто-напросто пренебрегал им. Лавры профессора Дави в Лугано пожинал его юный соратник.
