Среди лиц, искавших случая побеседовать с ними, был один молодой итальянец, с которым Марк уже встречался в Париже в антифашистских кругах. Его умное, красивое лицо портили родимое пятно на щеке и нервное подёргивание левого века. Звали его Буонамико, он не скрывал своей истерической ненависти к фашистскому режиму; он путешествовал из Парижа в Лондон и Брюссель и обратно, объезжал различные эмигрантские колонии; сжигаемый священным огнём мятежа, он распалял веру отчаявшихся, обиняками предлагал им туманные, дерзкие проекты, говорил о бомбах и заговорах, будил в их памяти воспоминания о заговорщиках-карбонариях. Опытные революционеры-эмигранты считали его романтиком и не особенно ему доверяли. А молодёжь, более склонная к действию, охотно его слушала, однако, умудрённая опытом, довольно холодно принимала его предложения. Но он был настойчив и терпелив. Еле сдерживая слёзы и гнев, он говорил о своей старухе матери и юном брате, чья жизнь находится под угрозой, ибо их как заложников держат в Фаенце. Его волнение передавалось изгнанникам, из которых многие испытывали ту же боль. Он перезнакомился со всеми, был услужлив, деятелен, никогда ничего не просил; за ним знали только одну слабость — оставлять на хранение то у одного, то у другого знакомого чемодан или свёрток своих бумаг; но постоянные разъезды вполне оправдывали эту скверную привычку, хотя никто не чувствовал себя особенно польщённым выпавшей на него ролью хранителя: неприятности с парижской полицией научили изгнанников той истине, что опасно правой руке не знать того, что получила левая. Каждый старался поскорее освободиться от вверенного ему груза и переправить его соседу. Марк не раз получал и хранил у себя вещи и бумаги Буонамико — хранил, надо сказать, без особого удовольствия, но считал, что отказ может обидеть итальянца, и страдал сам от оскорблений, наносимых Буонамико. Очевидно, у Марка кожа была много чувствительнее, чем у самого итальянца, ибо тот никогда не выражал досады, даже не помнил о наносимых ему обидах и неутомимо возобновлял свои попытки, снова являлся с просьбами к тем, кто ему не раз отказывал. Если уж кому надо было стыдиться, так именно отказывающим, — ведь их недоверие ничем не подтверждалось.
Буонамико не испытывал к обидчикам неприязни, зато питал искреннюю благодарность к друзьям, а Марк пользовался его особым расположением. Два года назад, когда подготовлялся побег заключённых с Липарских островов, некоторые видные деятели — мужчины и женщины из либеральных кругов Франции, Англии и Бельгии — горячо взялись за дело; Марк, интересовавшийся этими попытками, имел неосторожность намекнуть, что знает больше, чем говорит. Впрочем, Буонамико его вовсе и не расспрашивал и, словно по наитию, доверил ему другой план побега, в разработке которого сам принимал участие, попросив свято хранить тайну. Тогда уж и Марк, в благодарность за откровенное признание, рассказал всё, что ему было известно об их плане. Он предпочёл не хвастаться своей доверчивостью перед Асей, не благоволившей к Буонамико. Но когда несколько недель спустя Марк узнал, что власти на Липарских островах подняли тревогу и план побега в результате провалился, у него остался в душе неприятный осадок. Стараясь проверить кое-какие опасения, в которых он не любил признаваться даже самому себе, Марк попробовал было, не называя, конечно, имён, рассказать о плане Буонамико некоторым вполне осведомлённым лицам, но те только качали головой и решительно заявляли:
— Помилуйте, это же несерьёзно, просто фантазия!
Тогда Марк испугался, уж не отдал ли он мошеннику червонец в обмен на фальшивую монету. Но в среде эмигрантов-антифашистов взаимные поклёпы были делом более чем обычным, и так как и обвинителей и обвиняемых нельзя было заподозрить в недостатке искренности, Марк не видел достаточных оснований признать справедливость одних в ущерб другим; да и ничто не позволяло установить непосредственной связи между провалом попытки бегства и нескромностью Буонамико. Марк просто старался избегать с ним дальнейших встреч.
