И теперь, через год, он снова встретился с Буонамико в Лугано. Итальянец бросился к нему чуть ли не с распростёртыми объятиями. Марк ответил ему сдержанно. Но Буонамико этим не смутился. Он восхвалял отвагу лётчика, разбившего самолёт, но тут же громогласно добавлял, что рисковать жизнью ради того, чтобы разбросать над городом несколько листков, — ребяческая затея, и раз уж человек взялся за дело, так гораздо полезнее было бы сбросить на Палаццо Дожей иной груз — парочку бомб. Марк промолчал. Жюльен, к которому взывал Буонамико, тоже ничего не ответил — он имел привычку хранить про себя свои мысли. Ася приняла поднесённые ей Буонамико цветы; жёстко улыбаясь, пристально посмотрела на него, понюхала цветы, отвернулась и, уходя, забыла букет на скамейке. Единственно, кто ответил на авансы Буонамико, была добрая Аннета, которую растрогали рассказы итальянца о его несчастной матери; они нередко беседовали, и Аннета терпеливо выслушивала сетования Буонамико, развлекала безутешного сына, который украдкой вытирал набежавшую слезу и, задыхаясь от благодарности, с уважением прикладывался к ручке своей утешительницы и бессчётное число раз твердил: «tante grazie»[350]. Но Аннета не знала никаких тайн и не могла потому их выдать. И тактичный Буонамико решил не злоупотреблять добротой своей утешительницы; он стал держаться в стороне от маленькой компании.
Тем не менее он чуть ли не первый узнал об их намерении посетить Италию; Марк и Ася лишь накануне вечером говорили о предполагаемом путешествии в почти пустом холле гостиницы. Были там только Жюльен, Аннета, да чуть подальше сидел за чашкой кофе какой-то благообразный старичок и читал «Таймс».
С того дня, когда Марк миновал стену гор, отбрасывающих тень на неприветливую землю севера, он буквально опьянел от солнечного света; жадным взором пожирал он прекрасные берега Италии, которая была так близко, совсем рядом, и распускалась как цветок, а выше, за причудливой грядой холмов, дрожащее марево озера Комо сливалось с небесной синью. Аннета и Ася уже знали эту волшебную страну: Аннета посещала её в юности, ещё при жизни отца, и затем не раз пересекала её территорию в военные годы, во время своих поездок за границу. И Ася тоже побывала здесь дважды — в первый раз её возили сюда девочкой, в счастливые дни детства, и второй раз — в чёрные дни исхода. Женщины видели двуликую маску этой страны: палаццо, увитые розами, а также лихорадку, голод, грязь. Но и то и другое было очерчено магическим кругом Цирцеи — солнечным светом, и его сладостная безмятежность омывала и роскошь и нищету. Ася и Аннета говорили об этом с заговорщической улыбкой, как о тайной радости, понятной лишь посвящённым. Один только Марк не знал подлинного вкуса плода и сгорал от желания впиться в него зубами: стоило ведь только протянуть руку, чтобы сорвать желанный плод…
— А что, если нам поехать в Италию?
Обе женщины ухватились за эту мысль. Разделить с любимым наслаждение, которого он ещё не знает, а ты уже познал, — это всё равно что есть вместе с ним, из его уст, благоухающий плод. Правда, Жюльен не слишком одобрил эту затею: по его мнению, путешествие в Италию было совсем не ко времени, он понимал, что поездка туда просто рискованна. Но он знал за собой грех излишней осмотрительности; к чему портить друзьям удовольствие, к чему омрачать их опасениями, которые не имеют никакой реальной основы? К тому же он был не очень-то «в курсе», — как и большинство представителей либеральной интеллигенции, даже ультралевой, он отводил в социальных битвах непомерно большое место идеям и был весьма слаб по части «экономики». Он боялся за Марка, но в данный момент его беспокоила только одна сторона деятельности этого юного полемиста — его борьба на антифашистском фронте. Он не учитывал сил интернационала корысти, феодалов промышленного империализма, которых встревожили выступления, организуемые Марком. Жюльен взял с друзей слово следить за собой и не распускать язык по ту сторону границы. Марк и Ася подняли его на смех: вовсе они не собираются распускать язык, они хотят лишь одного — наслаждаться чудесной погодой в течение двух недель. Никакой политики! На две недели долой все серьёзные вопросы и дела!.. Условились, что Жюльен и Жорж отвезут Ваню в Париж. Аннета тоже из деликатности хотела возвратиться домой. Но Ася заявила:
— Смотри, поймаем тебя на слове, тебе же будет худо!
И Аннета ответила:
— Ты права, не лови меня, пожалуйста!
Однако ничего ещё не было решено окончательно; и поэтому они очень удивились, когда на следующее утро Буонамико подошёл к ним и спросил с сияющей улыбкой:
— Ну, когда же вы едете?
